Сука - Мария Лабыч

– Патронов нет, – предвидя мой вопрос, ответил командир. – Дефицит. Получишь, как только в том возникнет необходимость.

– А успеем, если что?

Он добродушно хмыкнул вместо ответа. Возражать бессмысленно. Я и не возражала.

– А тушенка?

– А что, была тушенка?

Если он и знал о ней, то сам не прикасался. По крайней мере, есть – не ел. Пах он определенно той же морковью, что и все остальные.

– Тушенка, говоришь… Взгляни вокруг. Нас тут полста с лихвой. Пять вшивых ваших банок – на понюхать. Что, под простыней в одиночестве станешь жрать? Тебя потом сожрут вместе с той тушенкой, а я в сторонке помолчу. Понаблюдаю.

Резонно.

– Олифа, оно, конечно, куда как безопасней будет.

Видно, новости, о которых Жорик вскользь упомянул, и в самом деле были самыми чудесными. Он мирно затянулся обрывком «Физики тел» и, щурясь в мутный дымный выдох, рассказал:

– Тут, боец, кругом с едой не бедно. В соседней деревеньке кой-че пооставалось от прежних хозяев. Схроны детские и искать не надо. Налетай, разбирай! Да лихо сепараторы ее держат. За три ходки троих наших попортили. Двух мы потом подшили, третьего закопали. Дороговато встанет за мешок харчей, как думаешь? Короче, я это дело завернул. А тут мы ши-и-бко пошмонали. В монастыре просто мимо. Уж не знаю, как так христова братия умеет прятать, не иначе, Святой Дух помогает. Ни картошины. А в подвалах школы оставалось кое-что. Да как стену разнесло, все почти и померзло, выкинуть пришлось. Одна морковка осталась более или менее в форме.

– Повезло вам.

– Нам, – он посмотрел мне в лицо, – всем. Знаешь, что бывает, когда полсотни здоровых мужиков не жрут неделю?

– Ну не помрут, я думаю.

– Помрут? – Он мигнул подобием улыбки. Длинные клыки. – Нет. Не помрут, конечно. Все проще. Они скучают! А знаешь, что такое голодная мужская скука?

Я молчала, вся воплощенное внимание.

– А это, детка, первый шаг к анархии. Когда тебе бьют морду, а ты в ответ. Зубы вразлет, а оба только и думают: «Еще! Еще!» Это, знаешь, как локомотив. Такую штуку не остановить.

Перед мысленным моим взором встала массивная фигура Котова в правосторонней стойке.

Не остановить. Мне надо к нему.

– Нельзя, – сказала она просто и коротко.

И все. Единственная здесь женщина, она обладала фрагментом абсолютной власти и знала об этом. От цели меня отделяли только хрупкое тело в халате, а за ним фанерная, почти эфемерная дверь с замком вполоборота. Проход отнимет секунды. Но то, что будет дальше, мне помешает. Крик, возня, вероятное изумление раненых. А мне, напротив, нужна вся тишина, на которую только способно это больное суетливое место. Тогда, возможно, я смогу его услышать. Редко-редко мне еще кажется, что он меня зовет. Возможно, не меня, кого-то… Обрывочно и неясно. Так что надо подойти вплотную, чтоб понять, было ли это.

Спорить бесполезно, просить бессмысленно. Ее ответ – нет. Пронзительные серые глаза бьют свинцом собственной правоты. Я отошла по коридору на метр от захлопнутой двери, ближе к кроватям, изо всех сил прижалась лбом к стене и так пыталась выслушать его. Неровная краска стены впилась мне в лоб. Там, за стеной, стояла мутноватая больная тишина. Одно только: живой. Точнее, не мертвый. И больше ничего не слышно.

Сестра смотрела долго, терпеливо, без интереса и насмешки. Спокойно ожидая, когда я отойду и перестану беспокоить ее и подконтрольное ей царство.

– Как он? – сдаваясь, спросила я.

– Без изменений.

– Он может умереть в любой момент. Раньше, чем я приду снова…

– Ему все равно.

Я снова перекатилась лбом по стене, коснулась ухом и вслушалась еще раз. Тишина. Она права. Все равно.