Христос был женщиной - Ольга Новикова

– Сейчас бы ружьецо в руки и – «бах-бах!»… – доносится до Лины знакомый баритон.

Она поворачивает голову. Наш классикЭрнст Воронин с Евой.

Откуда он взялся?

Не было его тут, не было!

Внутри екает, но не сильно. Даже приятно, что Эрик подтверждает свою мещанскость. У авангардного художника та же реакция, что и у ушлого адвоката… Или все мы время от времени говорим пошлости? Нет, Блок или Бердяев такого бы не ляпнули.

Бочком, незаметно Лина выметается с балкона и в поисках объявленного деликатеса торопится в соседнюю комнату с фуршетными закусками. Но там – полуразоренные тарелки, плошки и миски. Возле каждой посудины, как в музее, – табличка персикового цвета. Теперь можно вкусить плоды Евиной фантазии, то есть прочитать названия блюд: «Салат из сорванных бретелек общества „Долой стыд“», «Обнаженный центр: куриные сердечки с арт-и-шоками»… Всякой еды еще вдоволь.

Но обещанного горячего тут и в помине нет.

Потоптавшись, Лина наливает себе полстакана все равно какого сока. Вроде за тем и шла. А самой стыдно, что так лажанулась в поисках новой еды. Возвращается. Разбредшиеся гости сидят и стоят уже не порожние, а с большущими белыми тарелками. Дымок поднимается над красноватым мясом в рамке из разноцветного гарнира.

Не так и голодна, но обидно же, если не хватит на ее долю…

– Почему не едите? – негромко спрашивает Ева, приобнимая Лину за талию. – У нас сегодня хребтовая часть теленка, которого два года воспитывали на молоке и ухаживали за ним как за сыном! – Голосом выделяет, декламирует она последнюю часть фразы. Привлекает внимание всех, не для одной Лины говорит. – Вы что, моего арт-меню не видели? – спрашивает в ответ на молчаливое недоумение. – И Гоголя подзабыли? Петр Петрович Петух потчевал Чичикова этим блюдом. Толя, сюда, сюда! – негромко, по-хозяйски твердо подзывает она незнакомого парнишку лет четырнадцати – пятнадцати.

Уф, еда в руках. Но не накинешься же сразу…

– Он кто? – сближающим шепотом спрашивает Лина, когда паренек уходит на кухню.

– Сын моей Фаины, помогает ей, когда много народа. Да вы ешьте! – командует Ева и все еще остается рядом, хотя поблизости в выжидательной позе – ее муж.

Не хочет с ним говорить? Или именно она, Лина, ее притягивает?

Близкая… И вдруг хочется поделиться с ней сокровенным.

– А можно я потом покажу свою серию? Вчера закончила. У вас ведь есть проектор?

И вдруг – заминка…

Ева подносит палец к лицу и постукивает легонько по правой ноздре. Сердится.

Чудят успешные люди… По своей прихоти одарят хоть чем, щедро и неожиданно, а попросишь сущий пустяк, на копейку и нужно раскошелиться, – нахмурятся и откажут…

– Это всего тринадцать фотографий, – суетливо добавляет Лина. И объясняет, тщетно пытаясь удержать позу человека предлагающего, а не просящего: – Двенадцать фигур в полный рост и одна групповая, за столом. Концепция – Тайная вечеря. Кастинг проводила почти полгода. Исподволь. Специально таскалась на тусовки, чтобы выследить подходящие лица. Еще и не все соглашались раздеться. Уговаривала…

– Суд вас не испугал… Продолжаете кощунствовать… Ну-ну… – озадаченно комментирует Ева. – А от меня скрыли…

– Но вы же не согласились бы снять и платье, и белье!

– Кто знает, кто знает… Ладно, давайте, если недолго.

Пара распоряжений, и тот же Толя, не транслируя никому недовольства хозяйки, с веселой деловитостью нажимает кнопку на пультике – опускает экран, спрятанный под потолком, настраивает ноутбук, зашторивает окна двухслойными непроницаемыми занавесками, и только тогда Лина вытягивает из-за глухого ворота серебристую флэшку на серебряной цепочке. Крепкой, с пригнанными звеньями, ни за что и никогда не цепляющейся. Валялась вместе с крестиком в деревянной шкатулке – бабкин добротный дар. Окрестила внучку-младенца, никого не оповестив. Сама стала крестной.

Когда флэшки появились в обиходе продвинутых пользователей, Лина записала на махонький брусок все Матюшины книги, лекции, то, что сотворила сама за десять лет в искусстве, и повесила на груди.

– Ого! – враз и громко выдыхают немногие сидящие зрители, как только на экране высвечивается первая черно-белая ню с четко видными кратерами целлюлита на бедрах и с растяжками на рожавшем животе. Голое, неотретушированное естество.

Всякая нагота притягивает.

На природный зов подтягиваются остальные гости, уже приступившие к разнообразному десерту с чаем-кофе.

Следующие фотографии рассматривают в полной темноте и тишине, которая взрывается стуком чашек, одновременно поставленных на твердое, когда появляется последний кадр! Вроде спонтанных аплодисментов.

– Браво! – сама себе шепчет Лина.

Финальная картинка цветная: все только что увиденные женщины, теперь уже полуодетые, за длинным столом в точных позах двенадцати апостолов с Леонардовой фрески. В момент, когда Христос уже сказал ученикам: «Один из вас предаст Меня».

Пришлось потрудиться.

Прежде всего заучила, как «Отче наш», рассадку партисипантов. Слева направо: Варфоломей, Иаков-младший, Андрей, Петр, Иуда, Иоанн, Христос, Фома, Иаков-старший, Филипп, Матфей, Фаддей и Симон Зелот.

Начала, конечно, с центра.

Евангелист Иоанн, длинноволосый красавец с девически-нежным лицом, потупил глаза. Страшное предсказание повергает ученика скорее в скорбь, чем в гнев.

По правую руку от Иоанна – Иуда. Опершись локтем о стол, он переворачивает солонку – дурная примета. Отпрянул, испугался. Судорожно протянута левая его рука, правой он конвульсивно сжимает кошелек. Нет, не со сребрениками. Просто Иуда – казначей апостольской общины.

«Кто предатель?» – вопрошает Петр, склонившийся к Иоанну за спиной Иуды. Левая рука его тянется к Христу, правая хватается за короткий меч.

Кроткий Андрей поставил локти на стол, словно заслоняясь развернутыми пятернями.

Иаков Алфеев – двоюродный брат Христа, похож на него лицом, волосами и станом. Поэтому-то Иуде надо было поцеловать Христа – чтобы стражники не перепутали Иисуса с Иаковом.

Варфоломей, крайний слева, приподнялся в недоумении. Курчавые волосы, смуглое лицо и коренастая фигура, по мнению экспертов, говорят о его египетском происхождении.

Фома, стоящий справа от Учителя, поднимает палец – грозит предателю.

Широкогрудый Иаков-старший склонил голову. Он в ужасе.

Филипп прижимает руки к груди: «Я не виновен».

Поза Матфея самая динамичная. Не на Иуду ли указывает он?

Фаддей изумленно поворачивается к соседу Симону.

Симон же – в правом торце стола, напротив Варфоломея – в ответ лишь разводит руками.

Все как живые… Вот с каким мастером дерзнула потягаться…