Сестра Зигмунда Фрейда - Гоце Смилевски

Анна передала мне домино, и я опустила его в ближайшую коробку, где громоздились книги, сувениры, безделушки, обреченные на выброс.

— Это? — спросила Анна и, подняв книгу, поднесла ее поближе к глазам Зигмунда.

— Эта Библия — подарок от твоего деда Якоба на мой тридцать пятый день рождения. Возьмем.

Анна сказала, что очень устала, работая с самого утра, и хочет немного передохнуть. Она удалилась в столовую размять ноги и выпить воды.

— Значит, ты все-таки запросил визы на выезд из Австрии, — обратилась я к брату.

— Запросил, — сказал он.

— Но ты же убеждал меня, что нет причин для бегства.

— Это не бегство, а временный отъезд.

— И когда вы уезжаете?

— Марта, Анна и я в начале июня.

— А остальные? — спросила я. Брат молчал. — Когда уезжаем Паулина, Роза, Марие и я?

— Вы не едете.

— Нет?

— Нет необходимости, — произнес он. — Я еду не потому, что так хочу, а потому, что мои приятели — дипломаты из Британии и Франции настояли на том, чтобы местные власти выдали мне визу.

— И?..

Брат мог поломать комедию: уверить нас в том, что какой-то иностранный дипломат выхлопотал разрешение на то, чтобы выпустили детей Зигмунда, его самого и жену, а он сам был не в состоянии спасти остальных. Он мог поломать комедию, но этот жанр ему не подходил.

— Мне позволили составить список самых близких людей, готовых уехать из Австрии вместе со мной, — сказал он.

— И ты ни на мгновение не подумал, что мог вписать туда и нас.

— Нет. Это временно. Мы вернемся.

— Даже если вы вернетесь, нас уже не будет.

Он молчал. Затем я сказала:

— Я не вправе спрашивать, и все же… Кто в этом списке твоих близких людей, которых необходимо спасти?

— Правда, кто в этом списке? — вторила мне Паулина.

Брат мог поломать комедию: сказать, что вписал только свое имя, имена детей и супруги, то есть имена самых близких людей, которых службы разрешили спасти; он мог поломать комедию. Но этот жанр ему не подходил.

Он извлек откуда-то лист бумаги:

— Вот он, список.

Я пробежала глазами по именам на бумаге.

— Прочитай и мне, — попросила Паулина.

Я стала читать вслух. Там были мой брат, его жена, их дети со своими семьями, сестра жены Зигмунда, две домработницы, личный доктор брата и его семья. И в самом конце — Жо Фи.

— Жо Фи, — усмехнулась Паулина и повернулась в ту сторону, откуда доносился голос Зигмунда. — Ну конечно, ты никогда не разлучаешься со своей собачкой.

В комнату вернулась Анна:

— Я не спросила, хотите ли вы что-нибудь выпить или, может, поесть?

— Нам не хочется ни пить, ни есть, — ответила я.

Паулина, будто не расслышав слов Анны и моих, продолжала:

— Действительно, очень мило с твоей стороны, что ты позаботился обо всех этих людях. Ты подумал и о своей собачке, и о домработницах, и о докторе и его семье, и о сестре своей жены. Но ты мог бы вспомнить и о своих сестрах, Зигмунд.

— Я бы вспомнил, будь такая необходимость. Но это временно, мои друзья настаивали на том, чтобы я уехал.

— А почему твои друзья так настаивали, если оставаться здесь на самом деле не опасно? — спросила я.

— Потому что они, как и вы, не понимают, что скоро все кончится, — объяснил Зигмунд.

— Почему бы тогда не уехать тебе одному — так, ненадолго, просто чтобы успокоить друзей? Почему ты едешь не один, а берешь с собой не только семью, но и доктора с его домочадцами, двух домработниц, сестру своей жены и даже собачонку? — спросила я.

Зигмунд молчал.

— А я, Зигмунд, — начала Паулина, — я, в отличие от Адольфины, тебе верю. Верю в то, что этот ужас не продлится долго. Но моя жизнь еще короче. А у меня дочь. Ты, Зигмунд, мог бы вспомнить о своей сестре. Нужно было вспомнить обо мне и о том, что у меня есть дочь. Конечно, ты помнил, потому что, как только я приехала из Берлина, а моя Беатриса поселилась в Нью-Йорке, я постоянно говорила о ней. Я не видела ее три года. А ты мог, всего лишь вписав мое имя, дать мне шанс увидеть дочь еще раз. — На слове «увидеть» она закатила глаза, способные различать лишь очертания предметов. — Ты мог бы вписать мое имя между именем сестры твоей жены и кличкой собачонки. Мог бы вписать его и после собачонки, и этого было бы достаточно, чтобы я смогла покинуть Вену и встретиться с Беатрисой. А теперь мы больше не увидимся.

Анна попыталась обратить наше внимание на вещи: еще осталось то, что нужно упаковать, а остальные — выбросить.

— А это? — спросила она, держа на ладони сувенир из дерева — гондолу размером с палец.

— Не знаю, от кого это, — сказал Зигмунд. — Выброси.

Анна передала мне гондолу, мой подарок на двадцать шестой день рождения брата. С тех пор я ее не видела, и вот она передо мной, словно переплыла море времени. Я осторожно положила ее в коробку с вещами, которые скоро отправятся на свалку.

Мой брат встал, выпрямился, подошел к противоположной стене, где висел наш портрет — сестер и братьев Фрейд. На нем мы были на семьдесят лет моложе. Александр, которому тогда было всего полтора года, позже вспоминал, что как-то Зигмунд, указав на картину, сказал ему: «Наша семья похожа на книгу. Ты самый младший, а я — самый старший, и мы с тобой, словно твердый переплет, должны поддерживать и защищать наших сестер, рожденных после меня и до тебя». И сейчас, много лет спустя, мой брат потянулся к полотну.

— Картину запакуем отдельно, — сказал Зигмунд, пытаясь снять ее со стены.

— У тебя нет на нее права, — заметила я.

Брат обернулся.

— Нам надо идти, — вмешалась Паулина.

У выхода мы столкнулись с сестрой жены Зигмунда — она откуда-то возвращалась. Сказала, что ходила покупать кое-какие мелочи, на следующий день она уже уедет из Австрии.

— Счастливого пути, — пожелала ей Паулина.

Я держала сестру за руку и вела к нашему дому. По тому, как сильно она сжимала мои пальцы, я поняла, что она чувствует. Время от времени я поглядывала на нее — на ее лице застыла улыбка, какую некоторые слепцы сохраняют постоянно, даже когда чувствуют страх, гнев или ужас.

Душным утром в начале июня Паулина, Марие, Роза и я отправились на железнодорожную станцию, чтобы проводить брата, Марту и Анну, последних из списка Зигмунда, покидавших Вену. Они втроем стояли у открытого окна купе, а мы вчетвером — на перроне. Брат держал на руках собачку. Раздался свисток, оповестив о том, что поезд отправляется. Собачка тряслась от страха и, совсем обезумев, укусила Зигмунда за указательный палец. Анна достала носовой платок и перевязала ему окровавленный палец. Свисток прозвучал еще раз, поезд тронулся. Брат поднял руку в знак прощания; один палец был замотан, остальные четыре — согнуты, так он и махал нам, выпятив указательный палец, перевязанный окровавленным носовым платком.