Кровь не вода - Мария Метлицкая

На похороны Лиды она не приехала – все закрутились, про нее позабыли и вспомнили только накануне, под вечер.

– А тетка? – испуганно спросила Нина у дочери, застыв с ножом для картошки в руке – на поминальный салат.

Дочь отмахнулась:

– Все равно не успеет.

Нина покачала головой, окончательно расстроилась и взяла телефонную трубку.

Известие о смерти сестры Лиза приняла спокойно.

– А я знала об этом, – тихо сказала она и протяжно вздохнула.

– Знала? – переспросила обалдевшая и усталая Нина. – Лиза! Что ты такое несешь?

– Знала, – упорствовала старуха, – знала, что в июне. Правда, не точно про день, а вот про месяц – точно!

– Ладно, – устало бросила Нина, – что с тобой спорить. Только ты уже не успеешь. Прости, закрутились, – извинилась она.

– Не успею, – согласилась та, – но это не так важно. Мы с ней уже попрощались, – спокойно сказала она, – ну… заочно.

– Ну, и ладно, – выдохнула Нина, – главное, что без обид. А как у тебя дела? – вяло поинтересовалась она. – Ты здорова?

Лиза ответила коротко:

– Да, здорова. Да, все нормально. И не стоит обо мне беспокоиться, Ниночка!

Нина положила трубку и рассеянно сказала вслух, в никуда:

– А никто, собственно, и не беспокоится. Не до того, ты уж прости!

И, на минуту застыв у окна, шумно вздохнула:

– И вправду чокнутая. Попрощались они! Заочно!

Письма начались примерно через полгода после смерти Лиды. Почему письма? Сложно объяснить. Может, она наконец поняла, что звонки ее лишние и ненужные. Не стало сестры – проводника, так сказать, Лизиных «глупостей». А может, дошло, что человек на том конце провода мгновенно раздражается и торопится закончить беседу.

Неважно. Но письма начались. И это данность и факт. Неоспоримый. Потому что вещественно доказуемый.

Письма писались всем – по мере необходимости. Нине и Нининым дочкам. Альбине и ее дочерям. Диме и его отпрыскам. Надиным детям и внукам. Тониным внукам и детям. Короче говоря, всем, кто числился Головановыми – по рождению или по обстоятельствам.

Некоторые получатели раздражались и выбрасывали письма в помойное ведро. Но таких было меньшинство. Да и то – вначале.

Другие откладывали чтение в долгий ящик и попросту бросали письмецо в белом конвертике на комод в коридоре. Прочитывали, когда письмецо уже изрядно намозолило глаза и выходов было два – прочесть или, наконец, все же выкинуть. Иногда письма терялись, заваливались, например, за комод или тумбочку. И обнаруживались только во время генеральной уборки, ремонта или перестановки.

А некоторые рвали конверт торопливо – после прочтения, сразу! Быстро читали – сначала бегло, сквозь строчки, а уж по второму разу – медленно, тщательно, стараясь не пропустить ничего. А потом – сразу безжалостно рвали.

И поскорее старались забыть то, что там было.

На письма никто не отвечал – да и не для того они были писаны. Кто-то из тех, кто читал сразу, незамедлительно и внимательно, письма не выкидывал – прятал в письменном столе или в прикроватной тумбочке – что называется, поближе. Захотел – вынул и перечел. И такое бывало. Но редко.

Между собой послания не обсуждались – почему-то никто не хотел обнародовать предсказания чокнутой питерской Ванги. Но, конечно, подозревали, что адресатами являются не одни они.

Постепенно эти послания стали неотъемлемой частью семейной истории.

Есть в семье такой факт, как престарелая питерская пишущая тетушка. Предсказательница, блин, судеб. Прорицательница и мастер эпистолярного жанра. Чокнутая – да! Но тоже ведь член семьи. А с этим считались.

А что ей еще делать? Сидеть со старухами-соседками на лавочке перед подъездом? Не такова наша Лиза. Эти истории не для нее, женщины образованной и интеллигентной.

Впрочем, после того, как наша Лиза умишком тронулась… Что говорить. Но все безобидно и хлеба не просит. Пусть пишет, раз уж так вышло.

В письмах теперь стало меньше предупреждений, а больше всяческих пророчеств на тему «а что будет дальше». Это было совсем безобидно, не так страшно и даже почти весело. Потому что «пророчества» были в основном приятного толка. И даже очень приятного!

Всякие штуки вроде сказочного богатства, ожидаемого совсем скоро и оттого окончательно нелепого и фантастического. Или удачное устройство личной жизни. Такое же сказочное, что и возможное богатство.

Да кто обернется на полубезумную старуху?

Про нее почти не вспоминали – только Нина, самая ответственная из племянников и племянниц, изредка позванивала ей. Тетка неизменно отвечала, что все прекрасно и замечательно, пенсии хватает на все. «А может быть, помочь тебе, Нина?» – каждый раз испуганно спрашивала она.

Нина снова злилась и быстро сворачивала разговор – поможет она! Господи, ну что за дурочка, ей-богу.

Было немножко неловко, что она и ее бестолковые дочери помощи не предлагали. Все понятно – голь перекатная, нищета подзаборная, нищеброды – модное нынче слово, часто и с укором произносимое дочерьми, но все равно чувство неловкости было.

Нина по-прежнему билась, рвалась, разрывалась – дом, внуки, большое и бестолковое хозяйство, вечная нехватка денег, детские болезни, нескончаемые, наслаивающиеся одна на другую, истеричные от неустроенности, вечно недовольные, с претензиями к ней и к жизни, ее глупые и неудачливые дочери. Свои болячки, привалившие так внезапно, резко и скопом, что она терялась, пугалась и от страха не спала ночами – а вдруг что-нибудь случится со мной? Как они выживут?

Бегать к врачам не было ни времени, ни сил. Впрочем, однажды пошла в поликлинику. Отсидела, как положено, пару часов в душном коридоре, в старушечьем злобном шепоте, и наконец зашла в кабинет. Посмотрела на врачиху и сразу все поняла – та сидела с такой печатью обреченности и усталости на бледном и немолодом лице, что Нина просто увидела свое отражение. Сестра-близнец, не иначе.

Жаловаться расхотелось сразу. Она пробормотала что-то про плохой сон и усталость, врачиха хмыкнула и качнула головой, типа – вам бы мои проблемы!

Выписала какие-то капли и таблетки и посоветовала побольше гулять, отдыхать днем и есть сезонные фрукты.

Нина тоже недобро усмехнулась. «Вам все это тоже не помешает», – чуть не вырвалось у нее.

На этом походы к эскулапам закончились. А вот Альбина из частных клиник не вылезала. Так и говорила – из клиник. Наверное, это и были клиники – Нина знала только больницы и районные поликлиники.

Альбина с удовольствием рассказывала про новейшие обследования, МРТ, КТ, УЗИ и маркеры крови. Она кочевала из кабинета в кабинет, оставляя еженедельно в регистратуре деньги, равные месячному бюджету большой Нининой семьи. Была, как всегда, всеми и всем недовольна, ругалась с врачами, требовала повышенного внимания – словом, Альбина оставалась Альбиной.