Дорога в декабре - Захар Прилепин

Он, оглянувшись несколько раз, вбежал в подъезд и, не дождавшись лифта, заторопился наверх, перепрыгивая через две или три ступени.

Я пошел за ним и столкнулся с профессором.

— Платон Анатольевич, — удивился я.

Некоторое время он смотрел на меня, сощурившись, иногда чуть приоткрывая один, больной ангиной, глаз, то закрывая второй, пораженный гриппом.

— Вы что здесь делаете? — прервал я молчание.

Он очень сочно хмыкнул — будто всхрапнул.

— В данный момент я курю, — ответил он. — А вообще я здесь живу. И вы у меня, кажется, бывали. Вас опять девочка впустила, как в прошлый раз?

— Нет, сегодня мальчик, — ответил я очень искренне.

— Отлично, — порадовался Платон Анатольевич. — Но так как мы с вами уже всё, что могли, обсудили, мне к тому же очень некогда, так что, думаю… Ничего не думаю, просто: всего доброго! Идите! — скривившись, он рывком открыл дверь в свою квартиру и громко захлопнул ее.

Я сел на ступени.

— Почему его нельзя поместить в нормальную клинику? — раздался из квартиры профессора женский голос, высокий и неприятный. Я его уже слышал однажды. Таким голосом иногда говорят злые вахтеры или обиженные на весь мир кондукторы в автобусах.

«Что делает кондуктор в доме профессора?» — подумал я.

— Он идиот, ему всё равно, — ответил профессор совсем близко и как будто то ли присаживаясь, то ли вставая.

«Ботинки надевает», — догадался я.

— Это ты идиот и тебе всё равно! — закричала женщина. — Всю жизнь ковыряешься в человеческом мозгу и не можешь вылечить единственного сына…

— Я и тебя… тебя тоже не могу… — негромко произнес профессор, судя по голосу окончательно вставая, расправляя плечи и отаптываясь на месте; однако его никто не слушал, и, пока он хлопал по карманам в поисках ключей (они мягко звякнули в ответ), одновременно открывая дверь, женщина всё еще кричала.

— Сука, — выходя сказал профессор, словно бы сам себе.

Мы встретились с ним глазами. Я был уверен, что он сейчас толкнет меня, привставшего со ступеней, или, не знаю, плюнет куда-нибудь в мою сторону, но он пояснил специально для меня еще раз:

— Сука. Хабалка.

И пошел вниз по ступеням.

Подождав, пока он спустится на один пролет, я тихо, почти на цыпочках пошел следом.

Наверху открылась дверь, и женский голос прокричал вослед:

— Забери его оттуда, я говорю! Иначе я самого тебя уложу туда!

Судя по шагам, профессор остановился. Я ожидал, что он выкрикнет какое-нибудь обидное слово, но он смолчал и медленно пошел дальше.

Я нагнал его на стоянке такси.

— …Вы тут? — спросил он, забираясь в машину. — Ну, поедемте, составите мне компанию…

Он сел на заднее сиденье, как подобает людям, имеющим водителя или часто бывающим за границей, где пассажиры всегда позади.

Я забрался вперед.

Машина тронулась.

Мы молчали несколько минут.

— Вы, собственно, кто, я всё никак не запомню? — спросил, наконец, Платон Анатольевич.

Я посмотрел на водителя, может быть, интересуются у него, но водитель рулил себе.

Пожевав губами и поиграв скулами в поисках разумного ответа, я так ничего и не придумал, но профессор тем временем добавил к своему вопросу:

— Хотя без разницы, без разницы… В таких случаях мне по роли положено сказать: без разницы.

Вновь воцарилось молчание, и даже водитель не пытался оценить вслух длину пробок или состояние погоды.

Мысленно я перебирал всё то, о чем давно хотел спросить профессора.

«Давайте скажем прямо? — пышно начинал я. — Разве было бы плохо, если бы нас всех извели?»

«Нет, не то», — одергивал сам себя.

«…И к этому всё идет, разве нет?» — продолжал, не слушаясь, начатую мысль и потом надолго выключался, не умея сложить и осмыслить и двух слов кряду.

Мы въехали в тот район, где я вырос. Немного покружили по новостройкам, которых я никогда не видел, а вернее сказать, которые видел множество раз во всех иных углах этого города, где еще что-то строится. Потом мы вдруг свернули на улочку с побитым асфальтом, и я ее окончательно признал. Машина въехала во дворик, где в тенистом и кустистом закутке был заметен старообразный флигелек — грязные окна в решетках. В общем, та самая психушка, где я пытался лечиться.

Главврач, всё тот же Рагарин, встретил нас на входе — видимо, они созвонились заранее, подумал я, но не совсем угадал.

— Ваша жена звонила, — сказал главврач профессору. — Сказала, что вы будете забирать сына…

Главврач вел себя с некоторым, почти приличным, подобострастием, которого я в те дни, что провел в больнице, за ним не замечал.

«Впрочем, отчего бы и нет, если он знает, кто такой этот профессор, — подумал я. — Коллеги… в некотором роде…»

— Отчего же забирать, — сказал профессор весело, входя в холл. Там было все так же — побитый кафель и словно раскрывшие кривые рты откидные стулья с поломанными сиденьями.

Дмитрий Иванович, присмотрелся я, был по-прежнему не совсем брит, щетина всё так же отдавала рыжиной, и глаза, ложно обещающие наличие любопытствующего ума, смотрели столь же спокойно и внимательно.

На макушке у него обнаружился едва поседевший ершик — вот, собственно, и все последствия минувшего десятилетия…

Рагарин быстро взглянул на меня, что-то такое мелькнуло в его глазах, легкая тень узнавания, но он был слишком озабочен.

Документы на вахте у нас не проверили, к тому же время было уже неприемное — мы беспрепятственно прошли вослед за главврачом.

— Отчего же забирать, — повторил Платон Анатольевич, с интересом оглядывая стены больничного коридора, на которых между тем не было ничего интересного.

Рагарин чувствовал себя несколько неуютно — иногда казалось, что он хочет закрыть телом те щербины в стенах, по которым скользил глазами гость.

— У вас что, дело пошло на поправку? — закончил, наконец, Платон Анатольевич свою мысль, и здесь мне показалось, что Рага-рин покраснел. Может быть, просто потому, что он встал непосредственно под ало саднящей зарешеченной лампой.

Рагарин ничего не ответил, но сбегал в свой кабинет и вернулся обратно с историей болезни, которая явно была приготовлена заранее.

Профессор сделал жест рукой, означавший, кажется, «нет-нет, спасибо, я это уже читал…», — но вид Рагарина был настолько беспомощным, что Платон Анатольевич смилостивился, взял папку, поднес ее к глазам и прочитал со значением вслух:

— «Скуталевский Константин Платонович». Совершенно верно: Константин Платонович. Именно. — После чего свернул историю болезни и так и держал ее в руке.