Ты мой ненаглядный! - Ирина Муравьева

Он не отвечал. Все стояли и ждали. Одна тетя Катя с лицом, красным, крупным, ходила степенно из комнаты в кухню и снова обратно то с тазом, то с чайником, то с горкой оладий, то с кислой капустой. И гордость была в ее сильных чертах.

Однако при всей этой полной идиллии не все было просто. Я слышала, как, отсморкавшись в кулак, она со слезами шептала бабуле:

– Ни свадьбы, дак, не было, дак, ничего! Живем, как собаки, прости меня, Господи!

– А сколько таких! – утешала бабуля.

– Дак мне наплювать! – Тетя Катя плевала и тапочкой терла слюну. – Дак плювать!

Чем ярче она натирала мастикой свой пол и чем больше солила капусты, чем чаще давилась по очередям за модным немецким фарфором и чешским (еще даже много модней!) хрусталем, тем все неустанней болела душа. Ах, вот кабы в церковь! Другой разговор.

В церковь бывший мусульманский человек Мустафа идти отказался:

– Смотри, Катя, брошу!

И он не шутил. Тогда она и настояла на свадьбе. Спасибо судьбе: схоронили Матрёну и стало гораздо свободней с жилплощадью. Пошили хорошее белое платье, еды наготовили – полк накормить. Супруг Александер ходил недовольным и зубы стал чистить три раза на дню. К тому же он взялся еще парить ноги, но это уже перед сном. Сидел у окна, две ступни – в кипяток, кричал тете Кате:

– Подлей! Остывает!

Она подливала из синего чайника. Над ними плыл пар.

На свадьбу пришли все свои, то есть дом в его окончательном полном составе. Из первой квартиры – Елена с племянником. Елена – старуха, племянник – больной, у нас говорили, что он: «дефективный». Соседка ее Серафима, из «бывших», во рту папироса, родных – никого. Был дядя, но дядя за что-то сидит. Она, Серафима, молчит, только курит. Из третьей пришла семья Карповых: муж похож на жену, как две капли воды, жена так же точно похожа на мужа. Короче: как два близнеца. С собой привели всех детей, уже взрослых. Сын только из армии, но уже пьет. Пока что не сильно, но это пока что. Из нашей квартиры – бабуля и дед. Бабуля пошла в чем была, ей «плювать», а дед надел галстук и даже пиджак.

В подвале родня Мустафы – Александера, по запаху судя, травила клопов. Так крепко травила, что окна открыли.

– Они, дак, назло, за клопов-то взялись! – Невеста сморгнула блестящие слезы. – Век жили с клопами и, дак, ничего! А тут им приспичило! Дак чистоплюи!

Поели блинов с крупной красной икрой, потом пирогов, потом подали студень. Все выпили, даже бабуля и дед. Племяннику (даром что он «дефективный»!) налили в стаканчик, и он тоже выпил. И стало совсем хорошо на душе, а Карповы: муж, и жена, и все дети сказали, что самое время петь песни. Их сын развернул было новый баян, но вдруг, ярко-красный, поднялся жених, оперся рукой на затылок невесты и тут все заметили, что жених пьян.

– Не надо мне этого… И не хочу… – сказал Александер. – А ты, ты пошла… – И он смял на Кате бумажный цветок. – Пошла, я сказал!

И передразнил ее речь:

– «Дак» да «дак»! Гусыня какая нашлась! Ишь ты, ну ты! Я сам буду петь! А ты: ни гу-гу! А то щас возьму да и выкину всех!

– Ты что, Сашка? Сядь! – прошептала бабуля. – Ты, Сашка, на свадьбе!

– Чихать мне на свадьбу! – ответил строптивый и тут же запел:

– Туй кулмаге-е-е ак ефакте-е-е-е-ей,

Кызлар гуя-я-я аккошла-а-а-ар,

Аклык бит ул, сафлы-ы-ык бит ул,

Яусын айда-а-а алкышла-а-ар…

Допев эту малоизвестную песню, он выпил стакан, закусил его студнем и снова запел:

Алмакле-е-е-ер, ак телакле-е-е-ер,

Туйда-а-а гомер-гомерга-а-а-а,

Туй кулмаге киге-е-е-ен кызнын,

Урыны булла-а-а-а гел турда-а-а…

Куплеты и стоны сменяли друг друга: во всех была степь, кочевая кибитка, высокие кони, свободные ветры… Никто не солил в степях кислой капусты, не чистил зубов, ног не парил в тазу, но все были дикими, сильными, вольными, свистело в ушах, развевались знамена, и жен было много, и много скота…