Режиссер - Александер Андориль

В темноте гостиницу видно уже издалека. Сначала в просвете между елями на опушке вырисовывается мерцание.

Потом появляется сам «Сильянсборг», блистающий в ночи, словно щит с транспарантом.

Перед вами вырастает деревянное здание с прозрачными светящимися верандами, словно отделанными белой пряничной глазурью, и переливчатым светом, льющимся из вереницы разделенных рамами окон. Это огромное здание с освещенными балконами, лестницами и заиндевелыми гравийными площадками.

Неспешная колонна автомобилей и грузовиков, похрустывая, огибает его, останавливается и делает выдох.

* * *

По утрам двадцать три повозки выезжают из Ретвика и направляются прямо в лес по узеньким дорожкам, посыпанным гравием.

Кто-то замечает, что сваи от стеллажей для просушки зерна валяются в канаве среди прутьев и сорняков, оставшихся после сенокоса. Заячий след темнеет на светло-голубом пятне снега в тени выкорчеванного пня.

Вереск схвачен морозом.

В голых брусничных зарослях между сосен застрял полиэтиленовый пакет из супермаркета «Ика», белка внезапно замерла посреди своего стремительного вертикального восхождения.

Первый съемочный день, прямая дорога уходит в высокий сосновый лес, что-то находит на Ингмара.

Сердце бьется быстрее, руки холодеют.

Отцовские ноги в брюках прижимаются к нему с обеих сторон. Что-то мелькает, когда велосипед начинает шататься.

Затем неприятные ощущения постепенно отступают и почти исчезают, когда они поворачивают к Финнбаке. Дорога круто уходит вверх, оставляя внизу мерзлую землю. Штабели мокрых бревен угрюмо высятся возле начала лесовозной дороги. В глине застыли следы трактора и лесовоза. По земле волокли бревна и ветки.

Подъезд к красному сельскому домику в течение недели был весь изъезжен машинами «Свенск фильминдустри». Под широкими шинами обочины превратились в месиво грязи, полное мутных глинистых луж и глубоких следов от протекторов, которые успели наполниться новым гравием.

Люди что-то кричат друг другу, протягивая к дому кабели через мокрый, поросший травой склон. Полоса снега пролегает вдоль влажного бетонного фундамента. Треснувшую черепицу прислонили к подвальному окну.

* * *

В школьном зале, уткнувшись лбом в затылок Гуннара, сидит Ингмар, усталый и ищущий человеческого тепла. Он поворачивает лицо и говорит, что примерно так ее и представлял.

— Если ты понимаешь, о чем я.

Он ходит между школьными партами, показывает, где должна стоять камера.

— Да потому что сначала будут видны только две спины, а потом уже ты сядешь.

Ингрид кивает.

— Попробуй.

Она садится.

— Ты на нее не смотришь, когда врешь, — объясняет он. — А когда вы переходите к жесткому разговору, Гуннар, то должны быть предельно открыты.

— Что может быть проще, — шутит тот.

— Понимаю.

— Да, раз ты смог написать это за полдня, значит, я запросто это смогу сыграть.

— Предельно открыты.

— Разумеется, — заверяет Гуннар.

Они улыбаются друг другу, но все же невольно чувствуют, что конфликт остался нерешенным. Ингрид садится за орган и играет, Ингмар, остановившись, смотрит на детские рисунки на доске объявлений, на свет, падающий на пол из камина.

— Разожгите завтра камин углями, — говорит он. — С деревом у нас ничего не выйдет, слишком сильно трещит.

— Это точно, — соглашается Стиг.

— Надо бы записать, — добавляет К. А.

— Ну что, пройдемся последний разок по всей сцене? — тихо спрашивает Ингмар.

Все замолкают и встают у стен.

— Я устал от твоей близорукости, — тихо говорит пастор. — От твоих неловких рук, твоего вечного страха, твоих боязливых нежностей. Ты вынуждаешь меня вникать в твои физиологические подробности. Больной желудок, экзема, опасные дни, отмороженные щеки.

Так, все вдруг переросло в театр, замечает Ингмар. Зритель целиком концентрируется на образе актера.

Электрики, монтажники, звукотехники.

Единое дыхание, одни и те же слова.

Под лупой старшего брата вокруг пылающей занозы медленно замыкается блеклый круг.

Пастор грубо хватает учительницу за руку:

— Ты можешь помолчать? Можешь оставить меня в покое? Ты когда-нибудь перестанешь попрошайничать?

Оставив ее за партой, он выходит в переднюю.

Немногочисленные зрители отступают. Они собираются пропустить его и удивляются, когда он останавливается и поворачивается с улыбкой.

Кто-то начинает говорить, понизив голос, кто-то тотчас принимается за свои дела.

Фотограф Леннарт Нильссон из журнала «Се» выглядывает в окно, трет уголок глаза.

В коридоре гостиницы «Сильянсборг», возле гостиной с телевизором, расположена комната номер 605, оборудованная под монтажную мастерскую: светло-серый стальной столик от «Steenbeck & Co», четыре тарелки, матовый темный экран, стопки пронумерованных пленок в желтых блестящих контейнерах из пластмассы.

Из-за белых перчаток кажется, что руки Уллы мелькают еще быстрее, когда укладывают пленку вокруг маленьких колесиков, заправляют и наматывают на катушки.

Опустив шторы, Ингмар видит лицо Ингрид, когда та выступала в последний день в Росунде.

Взгляд умоляющий, в нем все больше и больше мольбы.

Голос и дрожащие губы.

— Отлично, — шепчет Ингмар.

— Да, — отвечает Улла и перематывает пленку обратно.

Он включает лампу.

— Черт, до чего ж она отвратительная, — смеется Ингмар. — Как можно такую любить, просто не представляю. Явилась тут, понимаешь, и требует, чтобы он был с ней нежен… Да после такого хочется только дать ей хорошую оплеуху.

Улла молча меняет катушку.

Лампа выключается, и на экране возникает лицо Гуннара.

Ингмар наклоняется вперед.

Пастор слушает послание учительницы.

Затем снова становится темно, Ингмар трет подбородок.

— Все-таки удивительная штука — лицо Гуннара, — говорит он. — Сначала оно просто скучное — это всего лишь актер, который играет свою роль. И вдруг — оно как бы наполняется изнутри. Становится все более открытым, обнажает весь стыд, весь регистр эмоций. Вот это самое превращение чертовски меня потрясает.