Танец падающих звезд - Мириам Дубини

— Я буду ждать тебя на палубе.

Грета осталась одна с отцом.

— Позвони мне, когда доедешь домой. И потом звони. Когда захочешь. Я буду ждать.

— Я напишу тебе письмо, — смеясь, сказала Грета.

А отец вдруг стал очень серьезным:

— Ты дважды врывалась в мою жизнь. В первый раз я оказался не готов. Теперь все по-другому. Спасибо, что вернулась.

Они обнялись. И его руки сказали ей, что это правда. Что теперь все по-другому. Время довело свою работу до конца, и Грете удалось уловить хитроумные сплетения своей судьбы. И вернуться.

Она посмотрела на отца. Он был очень высокий. Но сегодня она тоже чувствовала себя высокой, до самых звезд.

— Все хорошо? — спросил Ансельмо, едва заметив ее голову над лестницей, ведущей на палубу.

— Очень хорошо.

Она села рядом с ним, и ее взгляд упал на вещь, которую она давно у него не видела. Дневник. Ансельмо держал его в руках, заложив палец между закрытых страниц.

— У тебя есть ручка? — спросила Грета. — Мне надо кое-что записать…

— Пиши здесь, — сказал Ансельмо, протягивая ей ручку.

Она замерла в нерешительности. Ее смущало слишком личное содержание этих страниц. Ансельмо положил дневник ей на колени и, встав со скамейки, облокотился о парапет. От них медленно уплывал остров Капри. Окна домов уже превратились в маленькие звезды, повисшие, как по волшебству, прямо в море. Когда звезды исчезли, Ансельмо повернулся к Грете. Закрытый дневник лежал на скамейке рядом с ней, на месте, где до этого сидел он.

— Можешь прочитать, если хочешь.

Ансельмо в волнении переворачивал страницы, пока не добрался до последней. Эти тетрадные листки были самой сокровенной частью его души. Разделить их с Гретой казалось ему чем-то совершенно естественным и в то же время чудесным. Она написала всего несколько строк:

Я не знаю, что написано в небе,

я не знаю, что принесет ветер,

я знаю только, что в сердце каждого из нас

вписано счастливое слово.

Оно упрятано далеко, как драгоценность. Его редко можно увидеть.

Оно показывается, только когда приходит его время.

Я могу узнать этот момент. Я могу ждать его.

Буквы сливались в одну строчку с тем, что было записано в сердце Ансельмо. Их эхо зазвенело ветром в его венах. И он посмотрел на свою попутчицу с безумной надеждой в глазах.

Они вышли из веломастерской очень рано. Прозрачный утренний воздух, дрожащий от свежего ветра, медленно будил их с каждым новым оборотом колес. Они подъехали к школе, с растрепанными волосами и ровным румянцем на коже, но когда Эмма увидела перед входом своих родителей, тихое утро закончилось и ее сердце принялось стучать тяжелым молотком.

— Уезжай, — в панике приказала она Эмилиано.

— Ты уверена? — спросил он, мгновенно оценив ситуацию. — Если хочешь, я останусь.

— Нет. Лучше уезжай. Я позвоню тебе.

Эмилиано развернул велосипед. Он не был уверен, что поступает правильно. Но так хотела Эмма. Ему этого было достаточно.

Эмма набрала полную грудь воздуха, пытаясь успокоиться. Потом привязала велосипед и пошла навстречу своей судьбе.

— Привет.

Мать посмотрела на нее ледяными глазами.

— О том, что ты натворила, мы поговорим после, — сказала она и перевела многозначительный взгляд на толпившихся у входа школьников. Не в ее стиле устраивать скандал на глазах у всех. — Через полчаса у нас встреча с Моретти. Я принесла тебе чистую одежду. Пойдем. Я тут на углу видела бар…

Она вручила дочери пакет со свежевыстиранными вещами и решительно направилась к бару. Эмма, не двигаясь с места, смотрела на отца. Он ответил ей загадочным взглядом и двинулся вслед за женой. Дочь, скорбно понурив голову, последовала за родителями. Они сели за самый дальний столик и заказали два кофе и свежевыжатый сок. Эмма так и не смогла его допить. Когда она, переодевшись, вернулась из туалета, ее отец сидел, как за баррикадой, за высокой стеной утренней газеты, погрузившись в мировые проблемы. Мать достала из сумочки маленький флакон:

— Возьми, darling…

— Мама, мне надо сказать тебе…

— Тебе ничего не надо говорить. Папа обо всем позаботится. Возьми духи. От тебя несет… пылью.

Эмма молча повиновалась. И почувствовала, как запах прошедшей ночи тает в удушливом аромате нелепых духов ее матери. У нее свело живот.

— Итак, — бумажная стена вдруг сложилась с легким шелестом, — есть что-то, что нам следует знать о прошедшей ночи?

Эмма почувствовала, как ее кровь превращается в лед.

— Я ночевала у друзей, а утром приехала в школу.

— Мы еще поговорим об этом дома. В более спокойной обстановке, — пообещала Марта Килдэр. — Мы уверены, что ты сможешь объяснить нам причины своего поведения.

— А ты можешь быть уверена, что больше никогда не увидишь этих своих друзей, — заверил дочь господин Килдэр.

Потом посмотрел на часы и положил газету на стол вместе с купюрой. Встал и вышел из бара. Жена и дочь последовали за ним, не произнеся ни слова.

В школе все семейство в глубоком молчании дожидалось появления Моретти. Когда она пришла, взрослые пожали друг другу руки и сели за стол. Эмма села рядом, наблюдая всю сцену с космического расстояния.

— Я вызвала вас в школу, — начала Моретти, — чтобы поговорить о поведении Эммы. Мне кажется, что в последнее время она стала очень нервной и раздражительной. Ее успеваемость, как всегда, на высоте, но у меня ощущение, что она чем-то очень сильно встревожена. Она стала рассеянной, а когда до нее достучишься, отвечает совершенно неадекватно.

Казалось, Моретти читает по книге. Как будто все эти слова были отпечатаны четкими буквами в воздухе между ней и родителями Эммы. Самой Эммы не существовало. Они говорили о ней, но никто из них на нее даже ни разу не взглянул.

— Что вы имеете в виду под словом «неадекватно»? — осведомился господин Килдэр.

— Я имею в виду — нагло и высокомерно. Эмма претендует на то, чтобы решать, что важно и что не важно в школьной программе, одобренной министерством образования и проверенной годами преподавательской работы.

— Другими словами, вы считаете, что школа не должна поощрять критический образ мышления своих учеников?

— Я считаю, что ученикам должны быть даны инструменты для развития их критического мышления. В первую очередь инструменты, и уж потом критика. Если вы понимаете, о чем я.

— Я прекрасно все понимаю. И вы, значит, полагаете, что Эмма этими инструментами не владеет?

Моретти посмотрела на Килдэра с тем же выражением, какое у нее появлялось, когда она приступала к устному опросу.