Птичий грипп - Сергей Шаргунов

Борис Яковенко был Филин. В нашей книге не только оппозиция, но и агенты власти. Ее птицы.

Эх, мясистый кусок распилен,

Чистой кровью течет филе…

Красный Кремль охраняет Филин,

Не моргая в своем дупле.

Какой-то вечно нагнувшийся. С крючковатым носом, кустистыми бровями, подслеповатыми глазами в круглых очках. Ночами не спавший, а днем дрыхнувший. Знайте, дети, он был Филин!

Кремль течет, и свисает жила,

Как сиреневая вожжа.

Смотрит с ясностью старожила

Молодежный слепой вожак.

Филин был племянником важного госчиновника. Симпатичный царедворец с персиковой кожей и агатами глаз решил пристроить своего родственничка к политике. Сначала Борю взяли на работу в Кремль, но днем он патологически засыпал, и его вынужденно уволили. Тогда добрый дядя Слава придумал для Филина самостоятельное занятие – вести молодежное движение.

Филин чувствует за обедом:

«Кремль стоит во главе угла!» —

Гулко ухает все об этом

И топырит свои крыла…

Жизнь Бори складывалась диковато.

В школе Филина не любили, но боялись за мстительный характер. Он был очень сильным и всегда действовал в одиночку. Девочки его чурались, и от этого он чурался их. Он учился в специальной испанской школе и однажды на переменке отнял у мальчишки из параллельного класса принесенный западный порножурнал. Яковенко тотчас ушел с уроков. И у себя в подъезде, одной рукой удерживая кнопку «Стоп», другой насладился. Бессильно отпустил кнопку, двери лифта раскрылись. Съехавшие штаны… Упал, шелестя, журнал… На пороге лифта стоял дядя, только что побывавший у Бори дома (он был секретным любовником его мамы).

Дядя, чью кожу тотчас расцветил спелый румянец, мгновенно оценил обстоятельства:

– Ты меня не видел, а я тебя!

Боря покинул лифт, застегивая трясущимися руками штаны. Журнал скользнул в лифтовую расщелину. Дядины башмаки стучали по лестнице.

Как не пихал его дядюшка в люди, Филин с трудом закончил школу, а учиться дальше отказался наотрез.

– Дайте мне передохнуть! Была школа, теперь институт… Это же из тюрьмы в тюрьму!

Ночами Филин тусовался с подонческой компанией, шлялся по клубам, нюхал и глотал наркоту – в общем, энергично гнил. Родного отца он не признавал, дядя ему все прощал и даже выделил квартиру на улице Петровка окнами на красный монастырь. Дядя тогда работал в одной нефтяной компании. Он и сам шалил – иногда вечером накануне выходных приезжал к племянничку, и начинался угар. Из динамиков по-бабьи, почти как хор народных тёток, пела группа «Агата Кристи», каждым всхлипом призывая к этой сладкой смеси – любви и насилия:

Давай вечером

С тобой встретимся!..

Боря срывался с места, начинал плясать. Он выставлял колонки на подоконник, спугивая с веток засыпающих птиц. В танце ронял очки. Дядя Слава сидел, задумчиво откинувшись в кресле, рука его грациозно висела, ветерок ерошил густые смоляные волосы, чувственный нос слегка раздувался, и сквозь поток музыки мерно звякал монастырский колокол.

Однажды Боря попал в реанимацию. По-английски это называется овер-дозе. По-русски – переборщил. Однако то был не борщ, а белое и жидкое в шприце. Дядя отправил его в немецкую клинику – лечиться от зависимости.

Из Германии Яковенко вернулся полным Филином! С размытой физиономией, вялый и сонный. Он люто расширял зрачки во мраке, когда его лицо было плохо видно, но при свете болезненно стыдливо щурился. Начал вести правильный образ жизни. Утром пил йогурт. С неохотой, но подолгу подтягивался на шведской стенке. Жил по-монашески. Про бывших дружков-гуляк спрашивал: «Разве они не передохли?» В его лексике появились злые словечки, которыми он обзывал не любимую им сибаритскую молодежь: «пораженцы», «распаденцы», «мочепийцы», «калоеды»…

Нахохлившийся, плотный, постоянно в напряге, Боря жалобно раскисал лишь наедине с дядей Славой. Они садились в квартире на Петровке, покачивались, вполголоса напевая песни утонченными старушечьими голосами. На столе дымился крепкий кофе.

Дядя доверил ему молодежное движение. Назвали – «Ниша».

Это была ниша для будущих чиновников. Их инкубатор. Их надежный окоп. Название движения закрепляло идею преемственности еще зеленых карьеристов и уже созревших функционеров.

Первую акцию устроили как гипноз.

В майский вечер в Москву съехались вереницы автобусов. Всю ночь Филин выстраивал тысячи молодых по Ленинскому проспекту. Молодая толпа была свезена из Ярославля и Твери, Курска и Саратова. Студенты, отправленные смотреть Москву по разнарядке профкомов. Вместо Москвы они видели спины и затылки друг друга. Всех еще в автобусах заставили натянуть одинаковые белые майки и белые шортики. Ночью было холодно, ноги отваливались, спать хотелось жутко.