Элеанор Ригби - Дуглас Коупленд

— Вы на минуточку задумайтесь, что такое матрас — ничто, воздух. Как попкорн в театре. Производство одного матраса обходится изготовителю в восемнадцать центов. Да они с пятидесятых годов станки не обновляли. Сплошное надувательство.

Я сказала, что никогда раньше об этом не задумывалась.

— Верно вам говорю, так и есть. Джереми, а ты хочешь барбекю вдобавок к своей односпальной?

Сын сострил:

— Да уж, Кен, мне только барбекю не хватало, с моим-то образом жизни.

— Тоже мне, умник. Тебе так и так полагается. А как с финансами — есть работенка?

— Куда там.

— Вот и чудненько. Тогда не долго думая устраивайся сюда; пусть склероз на тебя поработает. Кресло-каталка есть?

— Имеется.

— Отлично. Продажи поднимутся на четверть, гарантированно.

— Неужели?

— О да. Калекам особое сочувствие. Изменить уже ничего не изменишь, а вот выгоду извлечь — другое дело.

Я была потрясена и в то же время очарована предложением Кена.

Джереми задал вопросец с подковыркой, как в анекдоте про тупоумных блондинок:

— Сколько нужно больных рассеянным склерозом, чтобы вкрутить лампочку?

Кен такой шутки не знал.

— Пять миллионов. Один будет вкручивать, а четыре миллиона девятьсот девяноста девять тысяч девятьсот девяноста девять писать жалобные письма в Интернете.

— Видел бы ты моего свояка. Страдалец, каких мало. Доводит меня до чертиков.

Дальше они продолжали в том же духе. Джереми поинтересовался:

— Мне надо что-то заполнять?

— Я попрошу анкету у Шейлы. Бабенка еще та, боевая. Но ты не пугайся. Скажешь, что свитер у нее чудненький — сразу шелковая станет.

Я удивилась:

— Неужели вам так запросто разрешается нанимать людей?

— Не то слово. Когда экономика в порядке, как сейчас, продавцы нарасхват. Мне даже микроволновую печь выдадут за то, что нового сотрудника привлек.

Кент отправился к Шейле за бланком.

— Ого, мам, да я работу отхватил!

— Подумай, стоит ли шутить с болезнью? Судьбу искушать?

— Да нет, Кен верно заметил, все равно ничего не изменишь, так хотя бы деньжатами разживусь.

— Ты уверен? Это то же самое, что поставить машину на парковке для инвалидов.

— Ничего подобного.

Джереми заполнил анкету, сдружился с Шейлой, и его занесли в смену, начинавшую работать на следующий день.

Затем мы заехали к Джейн. Пришлось поколесить по центру, чтобы туда добраться. У входа в художественную галерею устроили демонстрацию против вырубки лесов, и мы еле-еле двигались, тыркаясь на месте. На некоторое время мы умолкли и с любопытством рассматривали людей, которые спускались к толпе по ступеням галереи. Я заметила, что если бы протестующие действительно хотели чего-то добиться, им бы следовало выйти ночью и поджечь что-нибудь — даже не имеет значения что. Тогда бы вся страна о них узнала в первой же программе новостей. А так им светит в лучшем случае второсортный утренний выпуск местных известий. Джереми согласно хмыкнул. Я добавила:

— Слишком предсказуемо: подыщут старое здание с прелестными ступеньками и колоннами по бокам и начинают кричать на все голоса. Так ничего не добьешься — разве что хорошая массовка на фотографии получится.

— А мы-то, оказывается, циники, мамуль?

— Пожалуй.

Вот наконец и многоэтажка в восточной части Ванкувера, где снимали жилье Джейн с Джереми. Дом, выкрашенный в розово-голубые тона, под тропики, был выстроен в шестидесятых. Лишайники и десятилетия безответственной эксплуатации превратили его в некое подобие жалкой бейрутской халупы. Вороны стаями слетались к растущим поблизости деревьям и сипло каркали друг на друга.

Едва мы вышли из машины, сверху брякнулся какой-то небольшой предмет и рассыпался на асфальте; по тротуару и проезжей части покатились пилюли.

— Джейн чудит. — Джереми поднял голову и закричал: — Ты что, спятила?

На балконе стояла его подруга.

— Получай свои заначки, брехун чертов!

— Это лекарства, а не заначки. Мне прописали, а я не принимал.

— Ага, рассказывай!

— Да ты просто с ума сходишь.

— Конечно, ни с того ни с сего! — Теперь над головой она занесла магнитофон, готовясь выбросить и его. — Как же я рада, что от тебя избавилась.

Джереми прокричал:

— Не бросай, это же подарок.

На асфальт грохнулся образчик хайтековского модерна, тут же разлетевшийся на куски.

— Джейн, ну в чем дело?

— Я так долго терпела твои заморочки, а ты врал, все время врал.

— Я никогда не вру. Я недоговариваю.

— Меня уже тошнит от твоих глюков, я устала тебя постоянно вытягивать.

— Откуда же ты меня вытягивала?

— Оттуда, где ты стоял, полз или лежал. Я хочу пойти в кино так, чтобы не пришлось потом вытаскивать тебя вместе со швейцарами.

Джейн скрылась в квартире, и Джереми рассмеялся.

— У нее бывает.

Мы зашли в подъезд, и «разборки» перешли в вербальное русло: больше с балкона ничего не полетело.

— Джереми, я так устала. С тобой невозможно: наорешь — переклинит, радуешься — выглядишь полной дурой. Заставляешь с наркотой завязать — фашистка; пытаешься сочувствовать — упрекают в жалости. Рядом с тобой можно быть только пустой страницей, а мне это надоело. Я хочу нормальной, человеческой жизни.

Джейн зашла в комнату и закрыла дверь. Я спросила Джереми, почему он отказался от лекарств.

— Если долго принимать, в зомби превращаешься: ничего не чувствуешь и наплевать на все. У меня мозг дырявый, как швейцарский сыр, зато в голове замечательные видения. А от лекарств лучше не становится — так, маскировка.

Я выглянула с балкона. Внизу, на улице, вороны клевали пилюли, набивая зобы, и те выпирали, как кадыки.

Что-то в квартире было разлажено, и, пока Джереми доставал чемодан и вытряхивал вещи из шкафа, я пыталась понять, что же именно. На чемодане был ярлычок из аэропорта: Торонто, несколько месяцев назад.

— Ты был в Торонто?

— Да, летал провериться на наркотики — экспериментальный тест. Дохлый номер.

Я тем временем все мучилась, соображая, что же в квартире не так. Джереми просек и пояснил:

— Здесь все переделано, чтобы было легко вставать и легко садиться. Помнишь, я и Кену об этом говорил; бывает, как прихватит — так ни сесть, ни встать.

И верно. На кухонной стойке аккуратными стопочками стояли чистые стаканы и тарелки (все из пластика). Диван перед телевизором был приподнят, чтобы с него можно было легко сползти, не слишком напрягаясь. Сходным же образом оказался поднят и хлопчатобумажный матрас. Складывалось впечатление, что в квартире живет дряхлый старик, и меня это опечалило. Я заметила в углу сложенное кресло-каталку, и сердце защемило от жалости к сыну. Джереми заметил мою реакцию.