Эль Пунто - Виктор Колюжняк

Старики-то в конечном итоге нас доконали. И дети. И взрослые. Там как-то наложилось одно на другое.

* * *

Как говорится, жили-были старик со старухой. На пятом этаже возле лифта. И были у них дети. И дети их детей. Человек девять или десять, а то и одиннадцать. Считать в какой-то момент перестали.

А в квартире всего две комнаты, включая ту, которая наполовину кухня. И вещи повсюду – одежда, игрушки, сумки, баулы, банки с соленьями, упаковки памперсов и консервов.

Запахи и звуки стояли там отнюдь не сказочные.

Мы сидели в углу маленькой комнаты. В наших кружках – старых, местами потрескавшихся, но чистых – плескался чёрный чай, настоянный так сильно, что вязал язык. Я чисто машинально делала маленькие глоточки, просто чтобы хоть чуть-чуть смочить горло в духоте квартиры, где всё время кто-то разговаривал, заходил и выходил, звонил по телефону, кричал… Ни минуты тишины и спокойствия.

Как часто бывает в подобных семействах, номинальным главой считался старик, а противоречил ему второй по старшинству мужчина. В данном случае – муж старшей дочери. Ну, а на самом деле все решения принадлежали старухе, которая вроде бы сидела себе тихо, справлялась о здоровье, умилялась вниманию и одновременно с тем цепко следила за тем, куда идёт разговор.

– В общем-то, мы даже привыкли, – это говорил дед. – Ну, подумаешь, трещина в стене. Мы слышали, что при усадке дома такое может быть. Потому и ремонт сразу не затеяли. Ждали, пока оно пройдёт.

– Когда нормально строят, никаких трещин не бывает. – Это уже муж дочери.

– Мы её замазали, как она пошла. Но потом штукатурка обвалилась. Потом снова замазали, а она снова обвалилась. В третий раз уже просто так оставили. Вот, посмотрите.

На мой взгляд, трещина не казалась большой. Не разлом, а просто змеистая линия. Как молния, которую перенесли на стену.

Я достала фотоаппарат, и тут всё семейство зашевелилось. Они начали отодвигаться, расчищая пространство. И одновременно с этим отодвигать вещи от стены. Полки рядом с трещиной оставили девственно чистыми. Девочка лет пятнадцати с меланхоличным выражением лица протёрла их неопределённого цвета тряпкой, бывшей когда-то предметом одежды.

Такое вот безотходное существование. Младшие донашивают вещи за старшими, а потом из них что-нибудь шьют, делают чехлы, мешки или же просто отправляют на тряпки.

Сначала для меня это выглядело дикостью. Дикари, впервые столкнувшиеся с фотографом и боящиеся, что он заберёт их душу и душу их вещей. Но в тот момент, когда появилась тряпка, я поняла истинную причину. Эти люди, жившие в маленькой квартирке, где я впервые в своей жизни увидела двухъярусные кровати, на каждой из которых могло поместиться по двое-трое, – так вот, эти люди хотели, чтобы на фотографии их жилище выглядело пристойно. Лучше, чем на самом деле. И в очередной раз мне пришлось напомнить самой себе, что фотография – это образ. Картина в очень чётком изображении. И от реальности она чаще всего дальше, чем кажется.

Я сделала несколько снимков в наступившей наконец-то тишине. Впрочем, она оборвалась глухим ворчанием, едва я решила сфотографировать в тех местах, где болты от полок впивались в стену. Муж сестры даже сделал шаг в мою сторону, но остановился, нарвавшись на взгляд старухи.

Когда я спрятала камеру, вещи тут же принялись возвращаться на свои места.

– Мы передадим это всё компании, – сказала Евгения. – Если случай будет признан гарантийным, то придут люди и заделают эту щель так, чтобы она больше не появлялась. Я оставлю номер телефона, по которому можно будет уточнить.

– Я бы и сам заделал, – глухо заворчал муж сестры. – Лучше бы деньгами отдали. Моральный ущерб, да! Каково это, жить с такой трещиной?

Мы с Евгенией промолчали. Обе сделали вид, что ничего не расслышали. Попрощались, оставили кружки с почти нетронутым чаем на тумбочке – нашли место между коробками с пуговицами и нитками. Затем вышли из квартиры и остановились на лестничной площадке. Захлопнувшаяся за спинами дверь отсекла этот уголок мира. Даже в затхлом подъездном воздухе дышалось легче. Самое главное – здесь было тише и свободней.

Тем временем за спиной разгорался скандал. Звукоизоляция современных квартир, как объясняла мне Марина, имеет три самых слабых места – трубы в ванной и туалете, углы в комнатах и входная дверь. Вот и сейчас слова раздались словно бы совсем рядом:

– Надо было показать им кран! – муж сестры.

– Они бы увидели на нём следы гаечного ключа. Думаешь, не догадались бы, кто его так? А если не сами, то кто-нибудь другой по фотографии, – урезонивала старуха.

– А вдруг не стали бы присматриваться? Вечно вы всё портите со своей честностью!

– Ты живёшь в моём доме!

– Я плачу за коммуналку в этом доме! И делаю тут всё!

– Три раза замазывал стену!

– Это не моя вина!

Я потянула Евгению за собой, и мы почти бегом спустились по лестнице – ждать лифт казалось невыносимым. Пять этажей пронеслись перед глазами. Однажды я едва не споткнулась, но схватилась за перила и удержалась. Дальше спускалась осторожней, но скорость почти не снизила. И лишь очутившись на улице, смогла остановиться.

– Что с тобой? – спросила Евгения.

– Не могу такое выдержать. – Я вздрогнула. – Я – мизантроп и социопат в подобных ситуациях. Слишком много людей на квадратный метр. При этом – слишком много непонятных мне людей. Квартиры придумали для того, чтобы жить отдельно друг от друга. Ячейки общества. Семьи. Дети уезжают от родителей и начинают самостоятельную жизнь. Старики переезжают в квартиры поменьше, когда выпускают детей на свободу. Если нет денег, то можно снять. Можно занять. Ипотека, в конце концов. А они живут – как в деревне. Семеро по лавкам. Я этого не понимаю, и мне страшно.

– Может быть, им просто нравится жить всем вместе? – тихо спросила Евгения. – Может быть, им хочется быть ближе друг к другу. Знаешь, некоторые вообще растут без родителей.

– Если им нравится, то так не ругались бы. А, ладно. Пусть живут вместе. Купят просторный дом. Подальше от центра, поближе к природе. И детям полезней. Они же медленно разъедают друг друга! Перемешиваются в комок из дел и тел. Никакой личной свободы и маленького кусочка пространства.

Евгения смотрела на меня вроде бы спокойно, но в её взгляде появились настороженность и брезгливость. Как будто бы она вдруг увидела змею в том месте, где ожидала найти пушистого котика. Знай я о подобной реакции – попридержала бы всё внутри себя, но сейчас поздно идти на попятную. Все эти попытки сказать – прости, у меня нервы, я вовсе ничего подобного не хотела говорить – это лишь обман. Неуклюжая попытка загладить вину, которая не является отказом от своих слов.

Я не стала этого делать. Просто перевела разговор на другую тему. И мы пошли – вроде бы как раньше – в сторону остановки. И разъехались, болтая – вроде бы как раньше, – чтобы завтра встретиться вновь. И даже парочка сообщений в мессенджере вечером – вроде бы как раньше – ни словом, ни духом не напоминали о произошедшей беседе.