Револьвер для сержанта Пеппера - Алексей Парло

Город снова позвал Шуру. Тёмный город, пронизанный импульсивными содроганиями басов и миазмами выхлопных газов. Нанизанный на тяжёлый ритм Стива Хаккета^[28], изнывающий от саксофонных спазмов и заводских риффов. Город, дышащий как выбросившийся на берег кит, сморкающийся грязными лужами и ежесекундно рожающий безликих уродцев в скорых телефонных разговорах о погоде и ни о чем. Смешивающий пряные коктейли из сплетен и флирта, измученный бессонницей и преждевременными эякуляциями. Пьющий, давясь от отвращения, всякую дрянь, курящий дурманное зелье, умирающий от грязи и подлости, но всё же живой. Странный и страшный, но почему-то родной. Размалёванный наглой рекламой, как дешевая девка, и каждое утро замирающий от звенящей невинности. Задыхающийся от пароксизмов низких страстей и замирающий в преклонении перед святыней. Город, накрытый тяжелыми тучами, словно грязно-серым от старости лоскутным одеялом, продуваемый липким, холодным ветром.

Город снова позвал Шуру, и он пошёл, не мог не пойти на зов. Он шёл, поглощаемый темными паузами, разделяющими золотистые ноты фонарного света, и вновь покрывался легким налетом золота. Он наполнялся этим воздухом, как запахом женщины, он ждал откровения и боялся его. В этом было что-то постыдно-запретное и в то же время невинное, Шура стеснялся и в то же время дышал спокойно и легко, как ребёнок, он был у себя дома, но как будто бы смотрел на него впервые, и от этого очень внимательно.

Ему чего-то не хватало, чего-то не было в этой тактильной сказке, это заставляло немного беспокоиться, но не сильно, не страшно, а так, слегка. С неба спустился желтый пожухлый листок и, кружась в немом и прекрасном танце, вновь полетел прямо перед Шуриным лицом. Шура улыбнулся ему просто и радостно, как старому, почти родному, другу, и пошёл за ним, уже не обращая внимания на дома и решетки заборов, психоделические пульсации светофоров и серые взгляды прохожих. Он шёл за летящим кусочком постаревшего лета, сворачивая на перекрёстках, останавливаясь на переходах, не зная направления, не заботясь о цели.

Он шёл. Или его вели. Его возраст, его пол, его врачебные навыки, всё, что он знал или хотя бы когда-то узнавал, пряча потом в складках памяти за ненадобностью, весь накопленный жизненный опыт, привычки и увлечения — всё это куда-то ушло, очистив его, сделав стерильным и пустым. Но эта пустота не пугала Шуру, не давила на него, а наоборот, ласкала, успокаивала и баюкала.

Он ощущал себя новорожденным младенцем, он радовался этому городу, веря в то, что его любят и никогда ничего плохого с ним не случится просто потому, что ничего плохого в этом городе и во всем мире нет. И при этом он знал, что все его знания и опыт, и всё остальное, от чего он с таким облегчением освободился, никуда не делись, они есть, они здесь, рядом, они вернутся к нему сразу, как только в них возникнет нужда. И от этого радость его становилась ещё более полной.

Но была и тревога. Она была тенью, от которой никуда не деться даже в самый яркий солнечный день, она не могла не быть, и Шура привык к ней, не замечал её, хотя и чувствовал непрерывно. Он знал, что иначе нельзя, что здесь по-другому не бывает, радость не может существовать без тревоги, свет — без тени, холод — без тепла. И это знание несло в себе некое умиротворение. Внезапно Шура понял: он был Он, и Он был Всем…