Путешествие к центру Москвы - Михаил Липскеров

По пути зашел в универсам. Я в нем еще не был. Это новый универсам. Он присовокуплен к свежепостроенному запрещенному к строительству дому точечной застройки. Сильно бизнескласса. И еще там был магазин кормов для животных. В него я зайду потом, а пока – в универсам. Прикупить бутылочку вискаря для отца Евлампия, моего священствующего знакомца. Он вискарь уважает как напиток самодостаточный, то есть не требующий закуски. Но позволить себе не может, так как не есть-то он не может, чтобы не умереть от голода. А на то, чтобы пить вискарь отдельно, без еды, а потом водку с едой, заработков иеромонаха не хватает. А чтобы есть без водки, это как же так? Это абсурд. Нонсенс. А нонсенс и русское священство – это чистой воды оксюморон.

Так что я взял 0,7 вискаря Bell’s за четыреста семьдесят рублей и понес его к кассе. Протягиваю кассирше пятихатку, а эта девочка говорит:

– Дедушка, а социальной карты москвича у вас нету?

– Как же не быть, детка?! Вот уже десять лет...

– Тогда вам скидочка полагается. Пять процентов. Так что с вас четыреста сорок шесть пятьдесят, – и дает бесплатный пакет.

И пусть какая-нибудь сука заикнется при мне о недостаточной социальной ответственности бизнеса! Вот они – двадцать три с полтиной. И бесплатный пакет.

А потом в животном магазине я купил банку консервов «Happy Dog» для псенка отца Андрея таинственной породы и отсутствующего имени. На собак социальная ответственность бизнеса не распространялась. Так что пятьдесят три кола вынь да положь. Со всем этим богатством я и попер в храм Великомученика Димитрия Солунского на Благуше.

Этот храм был построен на месте кирпичных заводов, которые, в свою очередь, были построены на месте деревушки Благуша – производная от Благодати. Хотя какая уж благодать может быть на запьянцовской деревушке с рабочим уклоном, я понять не могу. По-моему, это наш древнерусский сарказм.

А сам храм – ничего себе. В меру намоленный. Да и откуда в нем большая намоленность, когда вокруг сплошь атеистическое население. Но тепло в нем ощущается. Вот в храме Христа Спасителя я замерзаю. А здесь – живой кирпичик ХIХ века. И под ним никакой парковки. А там... Вот вы, разлюбезные мои, попробуйте на вкус словосочетание «храм Христа Спасителя с подземным паркингом», покатайте его на языке. Вкусовые сосочки дуба дадут, язык самостоятельно изо рта выпадет и со страшной силой обострится пародонтоз. Это храм для них. У которых вкусовые ощущения давным-давно атрофированы, сожраны неимоверными державными понтами. А мы сюда сходим – в храм Великомученика Димитрия Солунского на Благуше.

Заканчивалась поздняя обедня. Народишку в храме было немного, да и откуда ему взяться в будний день, да еще в атеистическом районе. В раньшие времена здесь работал приезжий люд из центральных губерний. Для них и был возведен храм. А потом верующий люд повымер. Кто здесь, кто на великих стройках пятилеток, кого войны без спроса взяли. Взяли да не вернули. Их потомки с Богом себя мало ощущали. А прибывшая на стройки Москвы лимита сороковых—пятидесятых Бога уже не знала. Она эти дома строила, она же в них и жила. Потомство старых москвичей себя особо не выпирало, потому что было жутко ненавидимо за какое-никакое, а зачастую ох какое образование. За какую-то идиотскую благожелательность. И степенность. А потом и потомство повымирало. Смешалось с пришлыми. Образование стало средним, даже высшее. Благожелательность сменилась на беспричинную злобу. Степенность перешла в бег. Лимита ассимилировала Москву. Оттого-то Москва и позволила себя уничтожить пришедшему быдлу. Нет города, в котором его живые останки ждут не дождутся смерти. А где им жить? Нет Арбата, нет Остоженки, нет Замоскворечья, нет Сокольников, нет Манежа, нет Манежной площади, нет Яузских ворот, нет Хамовников. А в центре Москвы-реки стоит статуй козлу, уничтожившему треть российского люда. Да новодельный храм для новодельных православных, о котором я уже упоминал. Ну не е... твою мать! (Этого я еще не говорил.)