Последний мужчина - Михаил Сергеев

Он, конечно, знал, что старшая дочь дважды убегала из дома. Как она напишет потом в той страшной записке: «…не могу больше смотреть в отрешённые глаза мамы…». Знал и то, что однажды она незаметно отстегнёт замок «тарзанки» и уйдёт в свой последний свободный полет. От всех людей на свете. Знал, как потом сойдёт с ума родившая её… Знал!

— Не-е-е-ет! Не-е-е-ет! Этого не случилось! Не было такого! — закричал Сергей, сдавив изо всех сил голову руками. Он повалился и, уткнувшись в землю лицом, заколотил по ней кулаками. — Не-е-е-ет! Не-е-е-ет! Не могло этого быть! Я бы помнил! Помнил! — Тело его задёргалось в конвульсиях.

Прошло около часа. Мужчина сидел, прислонясь к стене и обессиленно вытянув ноги, размазывал руками по щекам уже сохнущие слёзы. «Лучше умереть здесь, лучше здесь, — лихорадочно думал он. — Ни одного поворота я больше не выдержу».

— Верно. Не человеком надо быть, нелюдем. Тогда можно и дальше. — Голос заставил его в который раз вздрогнуть.

— Но ведь этого действительно не было, — обречённо выдавил Сергей. — Зачем мне… истязать меня…

— Тоже верно. Но должно было произойти именно так. Кому-то понадобилось приложить огромные усилия, чтобы повернуть штурвал в чужую сторону.

— В чужую?

— Увиденное обязательно должно было случиться. Нож был тобою занесён. И случилось, только с другим.

— Значит, мне повезло?

— Повезло? Ну, в каком-то смысле и в какой-то момент, может быть.

— Почему в «каком-то смысле»? Ведь если не случилось, значит…

— Не скажи. Подумай сам, может ли быть благородным тот, кто, избавив тебя от ужаса финала, заставил его испытать другого человека.

— То есть?

— Ты кому-то нужен. И планы его пострашнее всего, что предстояло тебе пережить. Боюсь, в его власти снова сделать рокировку испытания. Так что не торопись с «везением». Иначе никакой логики, не правда ли? Вот тогда и будет выбор у тебя. Всем выборам выбор! — Последние слова голос произнёс со зловещим оттенком.

Сергея бросило в пот. Ему показалось, что собеседница усмехнулась.

— Но для чего? Для чего я могу быть нужен? Именно я? Вокруг миллионы таких же!

— Я не пифия и не оракул. У меня свой интерес к тебе. Говорила уже. Но могу дать полезный совет: не торопись узнавать ответ. Дай время и другим событиям. Уж кто-кто, а ты точно узнаешь правду. Рано или поздно.

— Каким событиям? Какое время? Я ничего подобного больше видеть не хочу! — вновь, теряя самообладание, в истерике закричал мужчина. Капли уже горячего, нестерпимо горячего пота, перемешиваясь со слезами, заливали ему глаза. Крик провалился в пустоту. И вдруг в этой отчего-то ставшей странно-гулкой пустоте он услышал:

— Ты, конечно, жил и дальше. Но разве мог бы назвать это жизнью? Повернись! — как гром ударил по ушам голос. — Посмотри на себя в зеркало!

Вдруг, к ужасу Сергея, тысячи канатов, будто привязанные к его телу, стали медленно, со скрипом накручиваться на невидимый барабан. Страшно сопротивляясь, боясь того, что может увидеть, он пытался изо всех сил зацепиться за торчащие из стены выступы.

— Как тяжело идёт, ух, не смазали… в прошлый раз легче было, — шёпот прерывался учащённым дыханием. — Впрочем, значит, просыпаешься…

Неожиданно Сергей краем глаза увидел наплывающее зеркало. Ещё через мгновение, уже обессилев и стараясь не смотреть, закрыть ставшие вдруг чужими веки, стоявший дико закричал: из зеркала, на него смотрело знакомое лицо, только ядовито-зелёное. Не розовое, не бледное, каким обманывал идущих рядом, а ядовито-зелёное. И тут он вспомнил смертника в фильме. Тот испытал подобное и, содрогаясь, говорил об этом. Лицо было мёртвым. Сергей мог поклясться, что в это мгновение почувствовал холодные стены каземата, решётки и стрёкот камеры. Но за камерой! За съёмочной камерой стояло нечто, от одного взгляда на которое у него зашевелились волосы. И это «нечто» крючковатым пальцем подзывало его к себе! Стены закачались, видение поплыло, и сквозь нарастающий звук аппарата он услышал:

— Ну, так может быть что-то хуже простого убийства? А на вопрос, почему он обязан жизнью своим детям, ты теперь знаешь ответ! Выход один! Окончи «Лакримозу»!

— Но я не Моцарт!

— Окончи!

— Я не пишу музыки! — в отчаянии закричал несчастный.

— Окончи!

И вдруг знакомый возглас Хельмы ворвался в помещение:

— А всего-то несколько ударов ножом! Бедный, бедный Джеймс!

Тут же в глубине рукава тоннеля послышались шум и крики. Сильный сквозняк ударил в лицо Сергея, и он, придя в себя, застонал, медленно сползая по стене в холод подземелья.

* * *

— Фёдор Иванович! Дорогой вы наш! — Человек в аксельбантах поднялся и, неторопливо подойдя к гостю, радушно обнял его. — Присядьте, почтеннейший, присядьте-с, — он указал на один из двух стульев перед своим столом. — Вы-то как в эту компанию? Остаётся дивиться вашим предпочтениям-с. Да-с. Ну, Бердяева ещё можно понять… Можно-с… Впрочем, я уверен, случайно. И в нашем деле бывают ошибки, что поделать, — председатель развёл руками и опустился в кресло. — Сейчас же всё и выясним. Ежели что, надеюсь, мы вас не задержим-с. — Он кивнул помощнику на второй стул.

— Разрешите, ваше превосходительство? — В ответ на согласный жест рукой помощник открыл папку. — Тютчев, Фёдор Иванович, родился…

— Ах, оставьте! Давайте сразу по делу, — председатель поморщился и тут же улыбнулся, уловив недоумённый взгляд гостя.

— Слушаюсь. «Гражданскому пылу Пушкина Тютчев противопоставил иное призвание поэта — провидца потаённой стороны бытия, той таинственной сферы, чьим мгновенным проявлением предстаёт наш земной путь». Это современники, ваше превосходительство. Полагаю, написано на его стихи:

«И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами —

Вот отчего нам ночь страшна!»

И ещё, ваше превосходительство:

«И мы в борьбе природой целой

Покинуты на нас самих».

— Ну какая ещё ночь, дорогой Фёдор Иванович? Какая борьба? Нет, я решительно не понимаю-с, — с сокрушением в голосе произнёс председатель. — Вы дворянин, одарённый человек, талант-с. Служите империи, Отечеству. Был тут один до вас, из Малороссии, да-с… Вот я, не сподобил Господь к стихам, несмотря на охоту писать… так ведь служу! Всенепременно служу-с! По мере сил и на благо, так сказать. Дайте-ка, — он повернулся к помощнику.

Тот протянул ему один из листов.

– «…Природа знать не знает…», нет, не то… «Ей чужды…», нет… А, вот:

«Поочерёдно всех своих детей,

Свершающих свой подвиг бесполезный,

Она равно приветствует своей