Запоздалая оттепель - Эльмира Нетесова

— Это тогда так думали! — вставил Кузьма.

— В тот день она, как всегда, повела ребятню на прогулку за поселок. Шли по берегу моря. Клавдия Иосифовна рассказывала о законах морских приливов и отливов. И никто не заметил, как началась пурга. Дело было зимой. На Камчатке темнеет рано. И к ребятне со всех сторон стала подкрадываться волчья стая.

Лоб Кузьмы тут же покрылся испариной. Глаза округлились. Рот приоткрылся. Дыхание замерло. Он слушал, боясь пропустить хоть слово.

— Восемнадцать детей и учительница. Безоружные и беззащитные остались один на один с голодной стаей… А пурга взвилась как сто чертей!

— Да не тяни! На кой пурга? Спасла она детву? Все ль живы или нет? Чего душу на нитки рвешь? — не выдержал Кузьма.

— А сделаешь ремонт вне очереди?

— Согласный! Справлю!

— Ловлю на слове! — рассмеялся Яков и продолжил: — Собрала она детей в кучку. Спинами друг к другу поставила. Знала уже, что волки либо со спины, либо сбоку нападают. И никогда — в лицо. И повела к поселку. Ее счастье, что научилась кричать рысьим голосом. Волки того боялись. Но, не чуя рысиного запаха, следом шли, шаг в шаг. Чуть ближе, Клавдия начинала так орать, что даже дети поверили, будто в учительнице настоящая рысь сидит. И вздрагивали от страха, где напасть сильнее. Вот так три километра шли. И вывела она детвору в поселок. Все целы и невредимы. Волки, почуяв запах человечьего жилья, в тундру убежали, отступили, обхитрила их девушка. А в Кихчике уже переполох. Родители искали детей. А они сами объявились. Все рассказали людям, как Клавдия Иосифовна защитила от волков и домой из пурги вывела.

— А на кой ляд она их увела, малахольная? Кто ей дозволил чужими детями рисковать? — прошел страх у Кузьмы, словно он вместе с Клавдией выводил корякских детей из пурги, спасая от волчьей стаи…

— Об этом даже в «Правде» написали статью. И назвали «Три километра мужества». С портретом Клавдии…

— Где б пропечатали, если б она хоть одного потеряла бы в той пурге? Дура и есть дура! — окончательно успокоился Кузьма. И спросил: — А как же она в стардоме оказалась?

— В личной жизни не повезло. Муж ее был инспектором рыбоохраны. Его браконьеры убили. Она после этого не вышла замуж. И детей не имела. На Севере получила пенсию. Сюда к знакомым приехала отдохнуть. И все… Здоровье дало осечку. Внезапно. Так-то вот и попросилась к нам. Взяли с великой душой. Зачем ей на Север возвращаться? В свои пятьдесят три она сумеет здесь прижиться…

— Пятьдесят три? А я-то думал, что она старше.

— Жизнь на Севере никого не красит. Она там прожила без малого тридцать лет. Мужики не все такое выдержат. Я тебе о ней совсем немного рассказал. Давай проводим светло ее — в завтра. Может, хоть у нее оно будет счастливым…

— А выходит за кого?

— За бывшего флотского. Отставник он. Ровесник Клавдии Иосифовны. И тоже долго на Севере жил. А у них, у северян, особое отношение друг к другу. И вера, и доверие, и любовь…

— Ну, дай им Бог! И пас не позабудь! — улыбался Кузьма, согласившись нарушить свой график.

Едва управился, выполнил просьбу. Яков вечером к себе позвал. На ужин.

— Сознайся, кому нынче подмочь вздумал? Иначе с хрена ль кормить меня стал? — спросил Кузьма.

Яков покраснел до макушки и сказал, смущаясь:

— Шурке! Сеструхе помоги! У тебя уже восемь выходных накопилось. Отгулы могу дать, если ты того захочешь… — Не знал, как держать себя с Кузьмой в этой щекотливой ситуации, и растерялся, как мальчишка.

— Шурке? Иль не сыскала себе подмогу?

Яков плечами пожал.

— Она звала меня?

— Спрашивала о тебе. Не стану врать. Приветов не передавала. Не приглашала. Но это женщины! Их понять сложно. Одно знаю — тебя она помнит. Но что у нее на сердце — поручиться не могу.

— Да что у ней на душе, кроме дивана и столов? Их довести до ума, и забудет, зачем меня звали! Не серчай. Тебе она — сеструха. Но баба! А они одинаковые…

— Дело твое. Я тебя к ней не гоню. Пойми меня верно. Даже неловко говорить. Напомнил. А ехать иль нет. сам решай…

Кузьма не торопился с ответом. Не спешил навещать Шурку. Свое обдумывал.

«Коль Яков о ней заговорил, все еще одна мается. Никто не сыскался. А годочки как вода катятся. Легко ли одной в ее время? Хозяин в доме нужен. Мужик! На какого что на себя довериться сможет. Ведь обожглась. Не всякому на шею повиснет. И ко мне присмотреться вздумала. Может, глянулся я ей? Да разве сознается Яков об разговорах с Шуркой? Все ж сеструха! Может статься, и сам смотрит, докладывает ей все про меня? — думает Кузьма. — А что, если съездить к ней на выходные? — И вспоминает бабу, неверие в ее глазах. — Ладно. Время прошло. Может, набралась мозгов в одиночестве?»

Вздумал Кузьма съездить в гости. И, ни слова не сказав Якову, в пятницу вечером сел в автобус…

Шурка увидела Кузьму, когда тот вышел на остановке и направился к ее дому. Щеки бабы ярким румянцем зажглись. Сама себе не сознавалась, как ждала его, простаивала у окон, высматривала, вглядывалась в каждого проходившего мимо.

«А может, он? — колотилось сердце. — Да нет же! Не нужен! Вот только бы мебель починить. Ну на кой сдался мужик? С ним мороки не оберешься. Не того от него жду!» — лгала себе. А память упрямей оказалась. И снова вспомнились жесткие, нетерпеливые руки, обхватившие талию, прижавшие к себе накрепко. Из таких рук не вырваться.

Кузьма был нетерпелив, но не наглел. Она сумела остановить его.

«Остановила или оттолкнула? — пугалась Шурка и ругала себя, что не может забыть эти горячие руки, обнявшие ее. — Кобели они все до единого! Нет, он не такой! А откуда знаешь? Прикинуться всякий сможет! Кто скажет правду о себе?» — думала Шурка.

Но вот он приехал. К ней! Сам! Значит, потянуло его! Торопится открыть дверь и сама себя уговаривает не подать вида. Чтоб не думал, будто на нем свет клином сошелся! Сдернула крючок, прежде чем Кузьма постучал в окно.

— Здравствуй! — шагнул с крыльца в двери. Закрыл их за собой не только на крючок, а и на запор. Шурка не сразу поняла. Она не пошла в дом, стояла за его спиной.

Кузьма повернулся к ней. В полутемном коридоре увидел ее, ожидающую у самых дверей. Шагнул к Шурке уверенно, прижал к себе.

«Ждала?» — спросил взглядом. Ее глаза не сумели, не успели скрыть или соврать.

Как давно не целовал Кузьма женщин! Все, казалось, перезабыл. А тут еще не побрился. Но ведь мелочи все это, пустяки! Стиснул бабу так, что не дохнуть. А может, от неожиданности растерялась? Целует послушные губы. И почувствовал ответ. Слабый, несмелый.

Кузьма не выпускает ее из рук.

— Моя иль нет? — смелеет мужик. Но Шурка снова успела взять себя в руки…

Уже на кухне разговорились, преодолев не без труда первый порыв.