Девять - Анджей Стасюк

Теперь они уже выросли и ехали на очень малой скорости, потому что бумер трясло на ухабах, он то и дело задевал брюхом по гравию. С правой стороны показался длинный, покрытый толем барак. Из нескольких труб шел дым. В десяти однокомнатных квартирах текла жизнь. Их обитатели сидели на кушетках и смотрели телевизор. Женщины приоткрывали двери, и оттуда текли запахи кухни. Некоторые жильцы что-то мастерили в тесных клетках своих двориков, огороженных металлической сеткой. Чинили мотороллеры или машины, которым уже не суждено было тронуться с места. Между курятниками торчали старые пожелтевшие холодильники. Что-то туда еще клали, какие-то вещи, давно не нужные и позабытые, или те, которыми редко пользовались. Здесь ничего не выбрасывали, вдруг понадобится, тогда они всегда под рукой. На спутниковой антенне сидела ворона.

– Наверняка все еще кроликов разводят.

– А что, кролик – хорошая вещь, – отозвался Пакер. – Только я не любил, когда старый их забивал. Привыкаешь к ним, а тут праздник, за уши, и нет его.

– Остановимся? – спросил Болек.

– А на кой? Я здесь уже никого не знаю. Все новые.

– От старых недалеко ушли.

– Бейрут, Болька. Это Бейрут.

– Обоссать и поджечь.

– Да брось ты. Родимый дом хочешь поджечь, – сказал Пакер и потянулся за пивом.

– Для тебя еще работенка будет, – сказал Болек.

– Главное, чтоб не слишком тяжелая, – сказал Пакер, и они покатили в сторону города.

– Сейчас выйдет, – сказал Яцек и стрельнул окурком.

Они сидели на лавочке. Смотрели на самый длинный в городе дом. Похожий на дырявую стену или муляж крутого обрыва. Никто здесь не обращал на них внимания, они были маленькие, незаметные. В такое время всем не до чего, все торопятся поесть или найти что поесть. Лишь детей это не заботит. Они выделывали на роликах и досках разные фигуры и пируэты, подражая черным братьям из-за океана. Веснушчатые, розовые, толстощекие, в широких штанах и трениках, они шастали по лабиринту двора, расписанного граффити «Harlem», «Bronx» и «Люська-минетчица».

– Говорит, нельзя, мать там у нее, – сказал Яцек, снова закуривая.

Пластиковые ролики грохотали по бетону. Эхо усиливало этот звук. Казалось, кругом стреляют. Наверное, в этом, и был кайф. Один такой голец проехал задом, чуть ли им не по ногам. Согнувшись, он проскочил под рамой ворот, на которых выбивали ковры, обогнул песочницу и пропал.

– Видал? Они ездят по кругу, – сказал Яцек. – До упаду. Потом встают и все сначала.

– Ну и что? – спросил Павел.

– Ничего. Они не ездят прямо. Когда-то, кажется, ездили прямо. А эти кругами.

– А куда им, по-твоему, ехать?

– Вот именно, – заметил Яцек, и тут они увидели ее.

Она шла в их сторону в зеленой армейской куртке с пакетом в руке. Подошла, остановилась перед Яцеком и показала пакет:

– Все только самое лучшее. Идемте к моей подруге.

Снова он наблюдал за быстрыми движениями кухонного ножа. Острие стучало по доске. Кружочки лука-порея рассыпались на тонкие колечки и смешивались с ломтиками моркови и брусочками сельдерея. Время от времени она отодвигала образовавшуюся горку вбок, ритм прерывался, и грудь под черной блузкой переставала прыгать.

– А мяса какого-нибудь нет? – спросил Павел.

– Нет. У мамы есть в морозилке, но у нее все рассчитано.

Откуда-то сзади, из темной прихожей, доносилась музыка. Из ванной вышел Яцек. Подошел к девушке и погладил ее по волосам:

– Все то же самое?

– Да, – сказала она, – но в других пропорциях.

– Пропорции невозможно переоценить, – сказал Яцек и уставился в окно.

Музыка стала громче, стукнула дверь и в кухню заглянула девушка в мини и черных колготках. Большие золотые серьги блестели в синих волосах. На ногах туфли на шпильке, с леопардовым узором. Павел сказал: «Здравствуйте». Ответа не последовало, и он подумал, что не расслышал его. Яцек стоял спиной, выстукивая на подоконнике какой-то ритм.

– Все нашла?

– Да, – ответила Беата. – Кроме растительного масла.

– Сливочное есть.

– Понимаешь…

– Понимаю. Но нету. Вчера жарили картошку, и такая дрянь от нее осталась, что я вылила.

Она прошла очень близко, чуть ли не прижавшись к Павлу, и стала шарить в шкафчиках. Запах мускуса смешивался с запахом кофе, корицы и перца. Павел заметил мелкие веснушки у нее на плечах и подумал, что от природы она рыжая.

Девица захлопнула последнюю дверцу и сказала:

– Нету. Пусть сходят в магазин. А чего они вообще так стоят? – Она повернулась к Павлу. – Садись давай, не то ноги отвалятся. Или пошли в комнату, а они пусть тут командуют.

Силуэт девицы резко выделялся на фоне окна. Она легко поводила бедрами. Ее тело, двигавшееся в сложном ритме, казалось совершенным, словно трехмерное изображение в компьютере. В первую минуту он подумал, что она делает это специально для него, но потом понял, что девица постоянно подсоединена к музыке и двигается, пока та длится, – она просто вернулась к прерванной мелодии. Музыка закончилась, девица повернулась на каблуке и присела на подоконник. Он ожидал, что она заговорит, но началась новая композиция, и ее колено задвигалось в монотонном ритме. Блик скользил по гладкой синтетике, как солнечный зайчик. Она шире расставила ноги, словно парень, присевший на уличное ограждение в ожидании автобуса. Павел водил глазами по комнате и все время натыкался на темноту между ее ног.

– Что у тебя там? – Он кивнул на плеер.

– Не знаю. Вчера дали. Супер, да?

– Песни?

– Нет. Только музыка.

Сейчас она отбивала ритм туфлей. Мысок двигался сначала вертикально, потом горизонтально на неподвижной оси шпильки. Правое бедро отклонялось и впускало немного света.

– Этот ее дистрофан какой-то шизанутый, скажи?

Павел пожал плечами.

– Голошмяк какой-то. Этот костюм он небось после отца донашивает. Давно его знаешь?

– Да так.

– Он вообще-то моется?

– Откуда я знаю?

За ее спиной сияла безупречная и далекая, как в кино, лазурь. Над многоэтажкой, над черными зарослями антенн светило солнце. Он забыл, на каком они этаже, но ощущал, как от потолка исходит тепло, пропитанное запахом мастики и толя, блестящего и смолистого. Шар солнца достиг зенита, и тени входили внутрь предметов. Павел подумал, что мог бы сползти с кожаного дивана и встать перед ней на колени. Она была великолепно равнодушна ко всему, кроме нее самой. Белье и одежда казались частью ее тела, точно слои краски, наложенные на манекен, они плавно переходили один в другой, а потом сливались с пропитанным музыкой воздухом. Ему пришло в голову, что если сунуть руку ей под платье, то не найдешь никакой щелки, там лишь гладкая оболочка и исходящее от нее слабое электрическое тепло. Ни пота, ни шероховатости, словно ее отлили целиком из одного материала.