Свои - Валентин Черных

— О! — сказала она, как мне показалось, восхищенно, загасила сигарету, достала следующий пакетик с презервативом. Прежде чем начать, я посмотрел на электронные часы. Я не спешил, второй акт продолжался почти сорок минут. Она чувствовала, чего я хочу, — я только прикасался к ее бедрам, чтобы повернуть на живот, она, как хорошо отлаженная машина, тут же вставала на колени и локти. В какой-то момент она попыталась заспешить, чтобы я быстрее кончил, но я прижал ее к себе и заставил подчиниться моему ритму, и она тут же под чинилась.

Она сбегала в ванную, я тоже встал под холодный душ, мы лежали рядом — она уже прохладная, я еще горячий — и курили ее сигареты.

— Ты в армии был солдатом? — спросила она.

— Да.

— Строил дома!

— Почему дома?

— Я все время вижу солдатиков, которые строят дома.

— Я был авиационным механиком.

— Ах, простите. Авиация, конечно, выше, чем стройбат. Расскажи, как ты летал.

— Я не летал. Я проверял приборы и высотное кислородное оборудование.

— Ты, наверное, был хорошим механиком?

— Плохим.

— Ну да! А в постели ты хорош. Сколько у тебя было женщин?

— Четыре. ТЫ пятая.

— А чем мы отличаемся? Чем я отличаюсь от своих четырех предшественниц?

— Ты очень технична.

— Объясни попроще.

— Ты чувствуешь, понимаешь. Я только хочу, а ты уже поняла, что мне надо.

— Значит, моему мужу повезет.

— Ты собираешься замуж?

— Конечно. Я хочу ребенка. Мне уже двадцать пять. Уже пора. Альт говорил, что ты будешь поступать на актерский.

— Буду. Второй раз.

— Когда поступишь, приходи. Отметим твое поступление.

Я понял, что до поступления наши отношения закончены.

— Ты, наверное, мечтаешь, что будешь знаменитым?

— Я не мечтаю. Я буду.

— Какое самомнение.

— Это не самомнение. Это уверенность.

— А кого ты будешь играть?

— Рабочих и крестьян вначале.

Она посмотрела на меня, провела пальцами по моему лицу.

— А ты не дурак, кажется…

Я встретил ее, когда она была замужем за японцем и работала в японской фирме. С нею шел узкоглазый мальчик, но светловолосый, будто крашеный. Мы с нею тут же договорились о встрече. Но все это будет почти через десять лет, а пока я натягивал джинсы, она предупредила, что в десять к ней придет подруга, — когда я сказал об этом Альтерману, он недовольно повел носом:

— Я ей заплатил за всю ночь.

Наверняка она ждала второго клиента. Солдатику и полученного вполне достаточно. А за одно и то же время получить двойную оплату — не каждый раз получается. Я на нее не обиделся.

Наверное, требуются пояснения, почему за полгода службы я так привязался к Альтерману; наши отношения трудно назвать дружескими, скорее это были отношения учителя и ученика, хотя Альтерман старше меня всего на год. Я умел слушать, Альтерману хотелось говорить, потому что с другими механиками у него не сложились отношения. И он умел советовать.

— Тебе надо в армии вступить в партию, — сказал он однажды мне.

— А ты уже вступил? — спросил я.

— Да. В кандидаты. Лучше всего вступать в партию на заводе, в колхозе или в армии. При приеме в партию для интеллигенции существует квота. Коммунисты понимают: если партия будет состоять в большинстве из интеллигентов, то могут произойти события, похожие на Чехословакию. Умными управлять труднее. Я все рассчитал. Прослужив год, я подал заявление в кандидаты партии, потому что рекомендации могут дать люди, знающие тебя не меньше года. Перед самой демобилизацией меня примут в партию. В институт я буду поступать уже членом партии. Если я даже не буду добирать одного или двух баллов, эти баллы за меня доберет партком. Им нужны коммунисты в студенческой среде. Так что вступай в партию здесь.

Помня о советах Альтермана, я в армии вступил в кандидаты партии.

До экзаменов оставался месяц. Альтерман пригласил меня домой. Он жил с родителями в конце Ленинского проспекта в кооперативной трехкомнатной квартире, обставленной антикварной мебелью, — я тогда еще не знал, что это такое, и подумал, что это просто старая мебель и, значит, живут Альтерманы небогато. И на картины я не обратил внимания. От темной мебели, темных картин старых голландских мастеров комнаты казались сумрачными.

В гостиной встал с кресла мужчина лет тридцати в защитного цвета рубашке с многими карманами, какой-то, вероятно, зарубежной армии, — такие рубашки и куртки начинали входить в моду, я мечтал о такой, — подал мне руку и представился:

— Наум.

— Начинай вводную, — сказал Альтерман Науму и пояснил мне: — Наум закончил киноведческий факультет. Он киновед и все знает про кино.

— Не все, и все никто не знает, — сказал Наум и спросил у меня: — Вы знаете, к кому будете поступать? — Наум не дал мне ответить и ответил сам: — Вы будете поступать в объединенную режиссерско-актерскую мастерскую советского кинорежиссера, народного артиста СССР и его жены, заслуженной артистки РСФСР. Он классик, постановщик фильма, который вошел в историю советского кино, этим и известен. Три других его фильма никакой художественной ценностью не обладают. Учитывая его возраст, он вряд ли будет что-нибудь ставить еще, к тому же он давно уже вне производства фильмов и, как всякий классик, уже вне времени, поэтому на его помощь, кроме обучения, вы можете не рассчитывать. Вам не повезло. В прошлом году набирали курс Герасимов и Макарова. Они не только учат, но и помогают после института. Все их ученики-актеры, за исключением абсолютно бездарных, начинают сниматься еще в институте, а ученики-режиссеры получают постановки предельно быстро.

Жена Классика, к которому вы поступаете, моложе его на тридцать лет, спит со студентами, я вам это делать не рекомендую, потому что Классик подозрителен, достаточно проницателен и всегда найдет способ избавиться от вас в процессе учебы, к тому же Актриса часто меняет фаворитов, звание получила благодаря мужу, актриса слабая и вздорная, научитесь вы у нее мало чему.

Теперь о вступительных экзаменах. В комиссии будет несколько человек. Классик, его жена, их ассистент, их второй педагог, кроме них проректор и декан. Они могут собраться все вместе, но состав может быть и неполным. Принимать или не принимать — всегда решает мастер, в данном случае классик. После трех туров и сдачи обязательных дисциплин, — я надеюсь, к этому вы готовы.

— Готов, — подтвердил Альтерман. — Эта работа с ним уже проведена. Я ему в армию выслал билеты за прошлый год.

— Но главным является последнее собеседование, и даже не по знаниям, что и кого вы знаете в кино и в искусстве, а ваше отношение к этому. Потому что Классик не любит, если мысли его будущих учеников не совпадают с его мыслями. В кино входят поколениями. Пырьев, Герасимов, Ромм, Райзман, братья Васильевы, хотя они совсем не братья, Александров. Они, как и он, классики. Есть абсолютные классики, которые не обсуждаются: Эйзенштейн, Довженко, Пудовкин. Остальные обсуждаются. Это не важно, что многих нет в живых, и здесь не подходит правило — о мертвых или хорошо, или ничего. Пока жив Классик, он продолжает устанавливать, переставлять местами, подвергать ревизии. Все отсчеты идут от него. Классик обычно если и признает, что есть классики, кроме него, они совсем другие, только он единственный и неповторимый, он может сделать или сделал такое, чего не могут и никогда не сделают другие. Вопросы будут примерно такими.