Доктор Данилов в сельской больнице - Андрей Шляхов

Соседи по общежитию были интересными личностями. Столько интересных людей в одном месте Данилов видел только на «Скорой». Впрочем, не исключено, что на всех прочих своих работах он недостаточно хорошо присматривался к окружающим: мешала суета мегаполиса.

В размеренно-неспешном Монаково изучать соседей никто не мешал. Наоборот, малый спектр местных развлечений этому всячески способствовал. Да и интересно, кто живет рядом с тобой.

Психиатр Александр Султанович Муродов, тридцатилетний переселенец из Таджикистана, благодаря матери — с Волги — в совершенстве владевший русским языком, носился с идеей написать книгу «Психиатрия в русской литературе XIX–XX веков». Откуда ему пришла в голову такая мысль, никто не знал, но ей Муродов посвящал все свободное от работы время и часть рабочего, в психиатрии ведь относительно спокойные дежурства, это не реанимация.

Знакомство Данилова с Муродовым выдалось нестандартным. Вернувшись домой из больницы, Данилов столкнулся в коридоре второго этажа с худощавым брюнетом, разгуливавшем взад-вперед с раскрытой книгой в руках.

— Нет, я больше не имею сил терпеть, — бубнил себе под нос любитель ходячего чтения. — Боже! Что они делают со мною? Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! Возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней!..

— Гоголь, «Записки сумасшедшего», — опознал Данилов вслух.

— Да, они самые. — Брюнет остановился и обернулся к Данилову. — Любите Гоголя?

— Мама была учительницей литературы, — ушел от прямого ответа Данилов, из всех русских классиков девятнадцатого века любивший только Чехова.

— Сильный писатель! — похвалил брюнет и стал читать дальше: — «Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего…» Читаю и как будто рядом стою. А вы наш новый жилец, верно?

Они познакомились, но в этот раз сосед не поделился с Даниловым своей заветной мечтой, рассказал о ней при следующей встрече, произошедшей через два дня при схожих обстоятельствах. Муродов снова расхаживал по коридору и читал книгу. На этот раз — «Москву — Петушки» Ерофеева.

— Нравится мне очень этот отрывок, — сказал он и зачитал: — «А выпив — сами видите, как долго я морщился и сдерживал тошноту, как долго я чертыхался и сквернословил. Не то пять минут, не то семь минут, не то целую вечность — так и метался в четырех стенах, ухватив себя за горло, и умолял бога моего не обижать меня. И до самого Карачарова, от Серпа и Молота до Карачарова мой бог не мог расслышать мою мольбу, — выпитый стакан то клубился где-то между чревом и пищеводом, то взметался вверх, то снова опадал. Это было как Везувий, Геркуланум и Помпея, как первомайский салют в столице моей страны. И я страдал и молился…»

— «А уж если у меня что-нибудь притихнет и уляжется, так это бесповоротно. Будьте уверены. Я уважаю природу, было бы некрасиво возвращать природе ее дары», — напрягши память, процитировал Данилов.

— Любите Ерофеева? — спросил сосед.

— Очень, — улыбнулся Данилов. — Ерофеев — гений. Все остальные писатели писали свои книги словами, а он — готовыми афоризмами.

— Так приятно встретить человека, разбирающегося в литературе! — обрадовался сосед и, не слушая возражений, затащил Данилова к себе пить чай и вести умные разговоры.

Чай у Муродова был, как и положено, зеленым, крепким до вяжущей горечи и несладким. После третьей пиалы Данилову совершенно расхотелось спать, и он просидел в гостях часа полтора.

Хоровым пением на первом этаже общежития, оказывается, увлекались соседки по больнице — медсестры Надежда и Вера из диагностического отделения, расположенного прямо напротив отделения анестезиологии и реанимации.

— Нам бы еще любовь — и был бы полный комплект! — шутила в подпитии Надежда.

Судьба у нее была примечательной, можно сказать, даже сериальной. Учеба в Ашхабадской консерватории, Большая Любовь на всю жизнь, бегство с любимым из родительского дома (одновременно и с третьего курса консерватории), скитания в поисках счастья между Хабаровском и Тверью, развод, новый брак, скорый развод, учеба в медицинском училище, едва не закончившаяся тюремным сроком (нанесение телесных повреждений преподавателю, предложившему отработать зачет натурой)…

— Где меня только не носило, — вспоминала Надежда и с удовольствием начинала загибать пальцы: — Якутск, Братск, Красноярск, Томск, Омск, Курган, Екатеринбург, Самара, Рязань, Калуга…

Пальцев не хватало, приходилось разгибать загнутые. Дойдя до Монакова, Надежда оглядывалась по сторонам, словно оценивая место своего обитания, и сокрушалась: