Азарт - Максим Кантор

– Девушка поразила или Модильяни? – спросила Присцилла насмешливо. У нее самой давно сформировалось мнение по поводу богачей и яхт. – Что же ты такое понял?

– Я увидел особый мир, параллельный нашему миру. Миры не соприкасаются, только сквозь стекло можно посмотреть. То есть сквозь журнал. Знаете, существует горний мир, и есть мир дольний – а это был иной мир, неучтенный. Нет-нет, я читал про фараонов и про императоров Рима. Но то были персоны, равные богам, они про себя думали, что они богоравные. А эти, современные, – они безбожники. И тем не менее у них вечная жизнь, или почти вечная… И в нашей реальности их жизнь не нуждается.

– Противно на них смотреть, да, – согласилась Присцилла.

– Я представил, что если будет большая война, богачи войну не заметят. Они давно живут на островах, наподобие Утопии Томаса Мора. Только у них другая утопия. У Мора не получилось организовать реальность, потому что он думал про всех, а у богачей все получилось. И ведь никакого манифеста богатых не существует. А все получилось так складно, как будто какой-то специальный Мор для них отдельную написал книгу – утопию угнетателей.

– Журналы с картинками – вот их книга, – сказал лиловый Йохан. – Библия такая.

– Пожалуй, ты прав. Мир мечты – не град Божий, а град Яхтенный. И мы, смертные сухопутные, в этом граде Яхтенном – лишние. Это недоступно пониманию, но наш мир остается миром земным – а они живут в ином мире, яхтенном.

– Продолжай, – сказала задумчиво Саша, жена Августа. Пожалуй, я прежде не видел ее такой задумчивой.

– Потом меня пригласили к врачу. Но фото я запомнил. Представляете, в журнале писали, что эти корабли могут жить вне суши по году и по два. У них все свое на корабле – топливо, электричество, еда, вино, вертолеты, подлодки. Фактически отдельные государства. Корабли как острова вне цивилизации. Нас обрекли на войны из-за своей жадности, а сами уплыли на остров Утопия – где светло и чисто.

– Ты страдал от зубной боли и классовой несправедливости, – сказала Саша.

– Я понял, что богатые пересели на яхты не случайно: когда начнется мировая война, они будут путешествовать от острова до острова, пока Европа будет гореть.

– Ты пошел к дантисту с мыслями о мировом пожаре, – подытожила Саша.

– Надо найти точные слова, надо, чтобы вы поняли. – Август стал говорить нарочито медленно. – Понимаете, так хорошо, как сейчас, в Европе еще не было. Ведь мечта осуществилась! Возникла общая Европа без диктаторов и империй. Не Шарлемань, не Наполеон и не Гитлер объединили Португалию с Ирландией – но воля и желание свободных людей. Это уникальный момент в истории. Европа без войны – она не может воевать: она стала единой. Есть уже на земле воплощенная мечта. Но кому-то ее оказалось мало. И я испугался, когда увидел эти яхты. Так пугается врач, когда видит характерную сыпь у пациента. Я видел похожие приметы и раньше – когда проходил мимо плакатов выставки богатого авангардиста или когда видел рекламу Дома мод. Но яхты меня добили. Я понял, что Европа скоро погибнет, Европа распадется на части, единство непрочно. Европу погубит жадность.

– И вот тут ты, наконец, пошел к дантисту! – Саша уже смеялась, а с ней вместе смеялись мы все.

– Да, пошел. Но думал об острове Томаса Мора и о граде Яхтенном. Именно об острове и корабле думал, а не о доме. Раньше, до того дня, я мечтал построить большой дом для бродяг – сквот размером с Вавилонскую башню. План был прост, мне казалось, план неопровержим: следовало найти брошенный дом – и пусть все нуждающиеся начнут строительство. Пусть дом растет вширь и ввысь. В чем ошибка бедняков? В том, что мы приняли отчужденный характер труда за правило. Труд – это то, за что платят деньги, но деньги платят за тот труд, который абстрактен. Таджик шьет в Индии пальто для продажи в лондонском магазине – но это ведь не прямой труд, а абстрактный. И все с этим согласились. Сквоттеры ничего для себя не строят – они находят брошенные дома и курят травку, пока их не выгонят прочь. Процесс труда в головах сквоттеров связан с оплатой и заказом – и если им ничего не заказано, то они не работают, просто спят и едят. Труд в обществе утратил адресный характер – есть только имперсональный труд, анонимный, как закручивание гайки на конвейере. Вот менеджер Микеле ведет переговоры о продаже комбайна, но менеджер не знает, что такое комбайн, и не знает, что такое хлеб и как его пекут. Он перекладывает бумажки, отвечает на телефонные звонки. Комбайны ему не нужны, и он не знает людей, которым комбайны достанутся.

При этих словах Микеле возбудился, принялся отчаянно жестикулировать, но не сказал ничего. Август продолжал:

– Я хочу возродить этику труда, хочу, чтобы бедные строили жилье самим себе и своим друзьям. Пусть дом растет, как дерево; мы будем приглашать новых и новых беженцев – и каждая пара рук будет руками ремесленников. Беженцев лишних не бывает, ведь каждый из нас – рабочий. Мы скажем тому, кто придет в наш дом: строй комнату для себя и еще одну для тех, кто немощен и стар. И так, общими усилиями, мы построим высотный дом, который будет расти и расти, пока не превратится в огромный город бедняков-мастеров, в ремесленный город.

– Повторное изобретение велосипеда – увлекательная вещь, – сказал профессор из Оксфорда. – В результате мучительных размышлений получилась еще одна фавела. Есть такой унылый проект в Латинской Америке. Город бедняков, если не становится городом богатых, – жалок.

– Нет, отнюдь не фавела, а вечно развивающийся и строящийся дом-собор. Фавела не связана с трудом, это трущоба, в которой нищие прячутся от жизни, а я мечтал о соборе в центре города, о коммуне тружеников. Фавела – не союз ремесленников, а норы бедняков. А я мечтал о том, чтобы возродить изначальное понятие города мастеров.

– Уильям Моррис номер два? – спросил профессор. Он зевнул или мне показалось?

– Нет, не Моррис, – ответил Август. – Вернуться к природе нельзя – той природы уже нет. И простой труд вместо машинного тоже не нужен. Пусть будет передовая техника. Проблема в том, чтобы труд перестал быть отчужденным от конкретной судьбы рабочего.

– Выступаете против отчуждения труда? Да вы марксист, любезный капитан! Так бы и сказали, что пригласили в новый интернационал. Социализм, демократия, колхозы? А как же рынок? Или у нас будет натуральный обмен?

– Рынок, демократия и социализм – все концепции пришли в негодность. Хочу, чтобы вы меня услышали. – Август старался говорить медленно, чтобы слушатели успевали за ним. – Идея общежития не должна быть связана с рынком и демократией.

– Что вы говорите? – Англичанин поднял брови. Розовый бутон губ расплылся в улыбке. – Вы, капитан, ревизионист марксизма?

– Ты против демократии? – Йохан ахнул. – А свобода самовыражения как же? А Энди Уорхолл? Подожди… а права человека?

– Против рынка? – Микеле пришел в ужас. – Как быть без рынка?

– Против социализма? – расстроилась Присцилла. – Не ожидала.

– А я предупреждал вас! – сказал англичанин громко. – Я говорил, что капитан по имени Август не может выступать против империи! Август обязан представлять империю и ненавидеть демократию.