Последний бой майора Петтигрю - Хелен Саймонсон

— Не буду вас больше беспокоить, — сказал он. Чувство собственного благородства разливалось по сердце приятной теплотой. — Мы с Мортимером проведем все необходимые процедуры; думаю, мы во всем разберемся.

Он шагнул вперед и взял Марджори за руку Она, видимо, только что покрасила ногти в розовато-лиловый цвет — от них пахло лаком. Волосы ее благоухали лавандой.

— Я обо всем позабочусь, — пообещал он.

— Спасибо, Эрнест, — еле слышно ответила Марджори, крепко держась за его руку.

— А как насчет ружей? — спросила Джемайма.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал майор.

— Приходи еще, — сказала она. — Твоя поддержка меня так утешает.

— Что с ружьями?

Майор понял, что не может дольше игнорировать ее голос.

— Необязательно говорить об этом прямо сейчас, — процедила Марджори. — Обсудим попозже, хорошо?

— Мама, ты же знаешь, что нам с Энтони нужны деньги. Частные школы стоят недешево, а нам уже надо вносить залог за Грегори.

Похоже, что медсестра ошиблась, заявив, что у него просто замечательная ЭКГ, подумал майор. Грудь его словно стиснуло обручем, и в ней в любой момент была готова вспыхнуть боль. Ему даже в благородном самопожертвовании отказано. Теперь ему придется отказаться от собственного ружья, вместо того чтобы спокойно уйти. В груди запылала не боль, но ярость. Он расправил плечи — это движение всегда помогало ему расслабиться — и попытался принять максимально спокойный вид.

— Потом разберемся, — повторила Марджори, похлопывая Джемайму по руке: майор заподозрил, что на самом деле она украдкой щиплет дочь.

— Если будем откладывать, он что-нибудь придумает, — прошипела Джемайма так громко, что ее шепот мог бы наполнить весь Альберт-холл.

— Насколько я понимаю, вы желаете поговорить об охотничьих ружьях моего отца? — майор старался, чтобы его голос, несмотря на бурлившую в нем ярость, звучал по-военному сухо и спокойно. — Разумеется, я не хотел затрагивать эту тему в такое сложное для нас время…

— Да, у нас еще будет случай, — поддакнула Марджори.

— И все же, раз вы ее затронули, давайте проясним этот вопрос — по-семейному, — сказал он.

Джемайма бросила на него сердитый взгляд. Марджори по очереди посмотрела на них обоих и несколько раз сжала губы, прежде чем заговорить.

— Что ж, Эрнест, Джемайма считает, что мы выиграем, если продадим ружья вашего отца парой.

Он промолчал, и она торопливо продолжила:

— Я имею в виду, если мы продадим твое и наше ружье, то это будет очень выгодно, а я бы хотела помочь Джемайме со школой для Грегори.

— Твое и наше? — переспросил он.

— Ну, одно у тебя, другое у нас, — пояснила она. — Но порознь они стоят гораздо меньше.

Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, словно ожидая подтверждения своим словам. Майор почувствовал, как изображение у него в глазах плывет, теряя четкость. Его мозг бешено работал, пытаясь изобрести способ уйти от разговора, но это было уже невозможно. Придется высказать свое мнение.

— Раз уж вы об этом заговорили… У меня сложилось впечатление… У нас с Берти существовала негласная договоренность касательно, так сказать, распоряжения ружьями.

Он набрал воздуха и приготовился броситься прямо в пасти нахмуренных женщин.

— Я считал… Мой отец желал… чтобы ружье Берти перешло ко мне — и наоборот — в случае соответствующих обстоятельств.

Наконец-то! Слова полетели в них, словно булыжники из катапульты, теперь остается только удержать занятую позицию и приготовиться к контратаке.

— Ну разумеется, я знаю, что ты всегда мечтал об этом старом ружье, — сказала Марджори.

Его сердце замерло — неужели победа все-таки возможна?

— Именно поэтому, мама, я и не хочу, чтобы ты говорила с кем-нибудь, когда меня нет рядом, — вмешалась Джемайма. — Ты готова все что угодно раздать первому встречному.

— Не преувеличивай, Джемайма, — сказала Марджори. — Эрнест вовсе не пытается забрать у нас что-либо.

— Вчера ты почти позволила этой женщине из Армии спасения унести мебель из гостиной вместе с мешками с одеждой! — Она повернулась к майору. — Как вы видите, мама не в себе, и я не позволю никому воспользоваться этим, пусть даже родственникам.

Майор почувствовал, как ярость плещется у него в горле. Если он сейчас умрет от кровоизлияния в мозг прямо на кухне, это послужит Джемайме хорошим уроком.

— Твои намеки оскорбительны, — пробормотал он.

— Мы всегда знали, что вы имеете виды на папино ружье, — продолжила Джемайма. — Как будто недостаточно, что вы забрали дом, фарфор, все деньги…

— Послушай, я не знаю, о каких деньгах ты говоришь…

— Так вы еще постоянно пытались выманить у папы ружье, которое ему оставил его отец!

— Джемайма, довольно, — сказала Марджори.

Ей хватило совести покраснеть, но она смотрела в сторону. Ему хотелось тихо спросить: неужели эта тема, которую они, очевидно, многократно пережевывали вместе с Джемаймой, обсуждалась и с Берти? Возможно ли, что Берти все эти годы молча таил обиду?

— Я не раз предлагал Берти купить у него ружье, — произнес он сухими губами. — Но всегда по рыночной цене.

Джемайма неприятно хрюкнула.

— Ну разумеется, — сказала Марджори. — Давайте спокойно все обсудим. Джемайма говорит, что если мы продадим пару, то получим гораздо больше.

— Возможно, я бы мог сам сделать вам некоторое предложение, — сказал майор, понимая, что его слова звучат неубедительно. В его голове уже крутились цифры, и он пока что не мог придумать, где ему взять необходимую сумму. Военная пенсия, несколько вкладов и небольшая рента, доставшаяся ему от бабушки по отцовской линии (и в самом деле не учитывавшаяся при оценке родительского состояния), позволяли ему вести вполне достойный образ жизни. Но он не стал бы рисковать и трогать капитал без крайней на то необходимости. Возможно, ему удастся заложить дом? Майор поежился от неудовольствия.

— Я не стану брать у тебя денег, — сказала Марджори. — Просто не смогу.

— В таком случае…

— Надо проявить смекалку и назначить самую высокую цену из возможных.

— Надо обзвонить аукционные дома, — предложила Джемайма. — Получить оценку.

— Значит, так, — сказал майор.

— Твоя бабушка как-то продала чайник в «Сотбис», — обратилась Марджори к дочери. — Ей он никогда не нравился — слишком вычурный, а это оказался майсенский фарфор, и они неплохо заработали.

— Разумеется, понадобится заплатить комиссию и все такое, — сказала Джемайма.

— Ружья моего отца не будут выставляться на публичном аукционе как какое-нибудь имущество разорившейся фермы, — твердо заявил майор. — Имя Петтигрю никогда не появится в каталоге.