Терапия - Дэвид Лодж

Мой младший брат Кен эмигрировал в Австралию в начале семидесятых, когда сделать это было легче, чем теперь, приняв тем самым самое удачное решение в своей жизни. По профессии он электрик, в Лондоне работал в большом универмаге в Уэст-Энде и никогда не мог заработать на приличный автомобиль или на достаточно большой дом для растущей семьи. Теперь у него своя строительная фирма в Аделаиде, дом в стиле ранчо в пригороде, гараж на две машины и бассейн.

Пока «Соседи» не пошли в гору, дела у него шли значительно лучше, чем у меня. Причем, заметьте, он всегда был счастливее меня, хотя ему часто приходилось туго. У него от природы веселый нрав. Удивительно, до чего же разными рождаются люди, даже те, чьи гены зачерпнуты из одного котла.

Я поехал на сеанс к Александре прямо из «Риальто» и, описывая ей этот эпизод, позволил слететь с моего языка словам «привилегированный праздношатающийся».

- Почему вы так себя называете? - потребовала она ответа.

- Праздношатающийся, потому что я сидел и пил кофе в середине дня, - ответил я, - а привилегированный, потому что это был мой свободный выбор, а не потому, что мне некуда было себя деть.

- Насколько я помню, - сказала она, - вы говорили мне, что работаете чрезвычайно напряженно, когда пишете сценарии для телевизионного сериала, часто по двенадцать часов в сутки. - Я кивнул. - Разве в оставшееся время вы не можете отдыхать?

- Да, конечно, - согласился я. - Я хочу сказать, что меня поразил контраст между моей жизнью и жизнью лишенных надежды завсегдатаев «Риальто».

- Откуда вы знаете, что у них нет надежды?

Я, естественно, не знал.

- У них был вид отчаявшихся людей?

Я вынужден был признать, что нет. На взгляд стороннего наблюдателя, они, пожалуй, выглядели куда веселей меня - обменивались шутками и сигаретами, притопывали в такт музыки.

- Но при нынешнем спаде, - признался я, - у меня складывается такое ощущение, что я становлюсь богаче, тогда как все остальные вокруг меня становятся беднее. Из-за этого я чувствую себя виноватым.

- Вы чувствуете личную ответственность за спад?

- Нет, конечно нет.

- Насколько я помню, вы говорили, что значительная часть денег поступает к вам из-за границы?

- Да.

- Значит, вы реально вносите положительный вклад в торговый баланс страны?

- Наверное, можно посмотреть на это и так.

- Кто же ответствен за спад, на ваш взгляд?

Я немного подумал.

- Не отдельный человек, конечно. Это комплекс факторов, по большей части никому не подвластный. Но мне кажется, правительство могло бы сделать больше, чтобы ослабить его последствия.

- Вы голосовали за это правительство?

- Нет, я всегда голосовал за лейбористов, - ответил я. - Но… - Я колебался. Внезапно ставки взлетели очень высоко.

- Но что?

- Но втайне я почувствовал облегчение, когда победили тори.

Я никому раньше в этом не признавался, даже самому себе. Меня затопила волна стыда и облегчения оттого, что я наконец-то понял истинную причину своего недостатка самоуважения. Мои ощущения, наверное, были сродни тому, что испытывали пациенты Фрейда, когда наконец ломались и признавались в желании заниматься сексом со своими мамочками и папочками.

- Почему так? - спокойно поинтересовалась Александра.

- Потому что с тори мне не придется платить более высокие налоги, - ответил я.

- Насколько я понимаю, - продолжала Александра, - Лейбористская партия предложила электорату поднять подоходный налог, электорат это отверг, и Лейбористская партия от этой идеи отказалась. Так?

- Да, - ответил я.

- Так из-за чего вы чувствуете себя виноватым? - спросила Александра.

- Не знаю, - ответил я.

Мне кажется, Александра попусту растрачивает на меня свои таланты. Ей бы работать в лондонском Сити, убеждая людей, что Алчность - это хорошо.

Сегодня вечером я взялся было за «Понятие страха» - решил, что начну с книги, название которой кажется мне ближе всего, - но сильно разочаровался. Одного «Оглавления» было достаточно, чтобы отпугнуть меня:

Гл. 1. Страх как предпосылка первородного греха и как то, что разъясняет первородный грех вспять, в направлении его истока.

Гл. II. Страх как то, что разъясняет первородный грех вперед, в прогрессии.

Гл.III. Страх как следствие того греха, который является отсутствием сознания греха.

Гл. N. Страх греха, или Страх как следствие греха в единичном индивидууме.

Гл. V. Страх как спасающая сила веры.

Я никогда не считал себя религиозным человеком. Думаю, в Бога я верю. То есть я хочу сказать, что верю - есть Нечто (скорее чем Некто) за пределами нашего понимания, что объясняет или могло бы объяснить, если б мы могли задать ему вопрос, зачем мы здесь и зачем все это нужно. И я, пожалуй, верю, - после смерти мы воскреснем, чтобы узнать ответы на эти вопросы. Сама мысль, что мы никогда этого не узнаем, что наше сознание потухнет после смерти, как выключенная электрическая лампочка, - нестерпима. Не слишком-то серьезное основание для веры, согласен, но какое есть. Задумываясь об этической стороне жизни, я принимаю заповеди Иисуса - не бросать первым камня, подставлять вторую щеку и так далее, но я бы не назвал себя христианином. Когда я был мальчишкой, мама с папой посылали меня в воскресную школу - не спрашивайте зачем, сами они в церковь никогда не ходили, кроме как на свадьбы и похороны. Поначалу мне там нравилось, у нас была очень красивая учительница, мисс Уиллоу, с желтыми кудряшками, голубыми глазами и очаровательными ямочками, появлявшимися на щеках, когда она улыбалась. С ее помощью мы разыгрывали сюжеты из Библии… наверное, это было мое самое первое знакомство с театром. Но потом она ушла, и вместо нее нам дали сурового вида даму средних лет - миссис Тернер, у которой из большой родинки на подбородке росли волосы и которая говорила нам, что наши души запятнаны грехом и должны быть отмыты Кровью Агнца. Мне стали сниться кошмары, что миссис Тернер окунает меня в ванну, полную крови, и после этого родители больше уже не заставляли меня ходить в воскресную школу.

Гораздо позднее, подростком, я ходил в Католический молодежный клуб, потому что Морин Каванаг была католичкой и состояла в нем; иногда воскресными вечерами меня заманивали или затаскивали на службы, которые состояли из чтения вслух молитв в помещении прихода, а иногда в соседнюю церковь на так называемое Благословение, занятное действо: нескончаемые гимны на латыни, клубы ладана, и священнику алтаря, с предметом, похожим на золотой футбольный кубок. Во время этих посещений я всегда испытывал неловкость и растерянность, не зная, что и когда мне делать: сесть, встать или опуститься на колени. Я никогда не испытывал искушения стать католиком, хотя Морин время от времени бросала смутные намеки. В ее религии тоже слишком много говорилось о грехе. Большая часть того, что я хотел делать с Морин (и она хотела делать со мной), называлась у них грехом.