Генеральская дочка - Дмитрий Стахов

Албанец в шейном платке бросил на Ивана быстрый взгляд, отщелкнул окурок в темноту, толкнул дверь, вошел в трактир. Двое других последовали за ним.

– Дударев слушает! – повторил Иван.

Когда он вернулся за столик, ужин уже принесли. Налепин, скрежеща ножом по тарелке, резал мясо. Лицо его было краснее, чем обычно. Губы собрались в тонкую ниточку. Сефер по мобильному телефону говорил кому-то, что график разминирования остается без изменений. Иван сел за стол. Перед ним стояла тарелка с тушеными овощами. Он залпом допил ракию, наполнил большой стакан красным вином. И тут же его ополовинил. Трое сидели неподалеку, человек в шейном платке – к Ивану спиной, заказывал ужин на всех троих. Дочь хозяина упирала руки в боки: ей не нравился албанский акцент клиентов.

Ивану показалось, что один из троицы, левый, – с золотыми цепями на шее, с руками в толстых перстнях – подмигивает кому-то рядом с ним. Иван оглянулся. И Сефер, и Налепин были попрежнему заняты: один – мясом, другой – разговором.

– Что случилось? – спросил Налепин.

– Отец заболел. Сердце. Положили в больницу, в районную. Нетранспортабелен.

Иван поймал себя на том, что думает не о заболевшем отце, а об этих трех албанцах. Что им здесь нужно? Они не похожи на тех, кто иногда проезжал мимо казарм международных сил, устремляясь на запад, через Хорватию – в Италию, всеми правдами и неправдами – в Италию, в страну Евросоюза. Те выглядели хоть и целеустремленными, но тревожными, они поминутно озирались, боялись, что их документы проверит боснийская или международная полиция. Эти же были спокойны. Они заказывали узо. Узо и кофе. Все трое курили крепкие сигареты, Иван видел пачку, чувствовал запах черного табака – «житан».

– Хочет меня увидеть, – сказал Иван. – Значит, дело плохо. Мы же с ним…

– Да, ты рассказывал. – Налепин кивнул. – Пиши рапорт. На три дня я тебя отпущу, но только когда вернусь из Мостара. Значит – только с послезавтра. А в четверг как раз будет рейс.

– Не успею обернуться, – покачал головой Иван. – В Пскове я буду только к вечеру, до Калязина самолеты не летают, а на машине это день.

Налепин приступил к еде. Его щеки втягивались – двигая кадыком, он проглатывал большие куски. Сефер сделал знак, и дочь хозяина принесла еще по стопке ракии.

– Жевели! – Сефер поднял стопку и слегка пригубил. Иван выпил все до дна. Сефер вежливо улыбнулся:

– Неприятности? – Он кивнул на лежащую на столе трубку мобильного телефона.

– Отец заболел.

Сефер цокнул языком, отпил глоток остывшего кофе.

– Ты завтра и послезавтра закончи начатые проходы, – сказал Налепин. – Я доложу замглаве миссии. Прогноз-то плохой. Ливневые дожди. И у тебя будет время. Три дня – это без субботы и воскресенья. У тебя получится целых пять дней. А если ты в четверг с утра выйдешь на холмы, то и среду на той неделе приплюсуем.

– Спасибо!

– Да не за что! Жевели!

Утром следующего дня Иван, отметив, что у его отражения круги под глазами стали больше, уехал на разминирование. Два сержанта-контрактника и кинолог с собакой ехали в кузове. Дождь, шедший всю ночь, превратился в водяную пыль, стоявшую между темно-зелеными холмами и низким серым небом. Когда они прибыли к месту, из разрыва в облаках выглянуло солнце, тут же спрятавшееся, и дождь пошел вновь. Иван долго изучал карту, злясь, что не сделал этого вовремя, вчера. Сержанты сидели в кузове, рядом с Иваном стоял кинолог и, поставив уши домиком, сидела собака. Запах мокрой собачьей шерсти примешивался к запаху земли. Намеченный по карте проход упирался в полуразрушенный дом, не огибая его, продолжался за домом. Это означало, что предстояло разминировать развалины. Кинолог вздохнул и погладил облизнувшуюся собаку. Иван связался с Налепиным, доложил, что начинает работу, потом дал знак сержантам. Те откинули борт, начали выгружать оборудование. Предстояло перенести его от кармана на горной дороге до поля, полого спускавшегося к разрушенному дому. Метров тридцать, от дороги до поля, были промечены флажками «Мин нет». Кинолог, по команде Ивана, прошел до последнего флажка. Собака, низко опустив морду к земле, поджав хвост так, что он, пройдя меж задних лап, почти прижался к брюху, и часто поводя боками, начала работать. Но, пройдя каких-то два метра, села и оглянулась на кинолога.

– Сплошняком! – громко сказал кинолог и полез за сигаретами.

Сержанты подкинули монетку. Тот, кому выпала решка, взял щуп и машинально, словно не веря флажкам, тыкая щупом в землю перед собой, дошел до кинолога, другой повесил на грудь пульт управления роботом, щелкнул тумблером, и робот, подчиняясь движению джойстика, почти неслышно покатил к стоявшим кинологу и сержанту со щупом.

– Мы до этих развалин за сегодня не дойдем, – сказал сержант с пультом.

Иван чувствовал покалывание под ложечкой. У него было какое-то неприятное ощущение, что сегодняшний день, этот очередной дождливый день, закончится плохо.

– По карте нам надо подготовить все для прохода шириной полтора метра. – Иван смотрел на монитор пульта: черно-белое изображение пока было четким, но, когда робот начнет движение по полю, когда включится сканер, оно начнет дрожать.

– Ладно…

Сержант пошел вперед, Иван услышал, что по шоссе к их грузовику подъехала легковая машина, и оглянулся: патруль полиции ЕС, за рулем сидел рыжий сержант-ирландец, с ним рядом – улыбчивый капитан-итальянец, а на заднем сиденье – соотечественник, ждущий замены и еще одной звезды, с неприятным, каким-то вечно упертым выражением лица. С ним Иван был только знаком, разговаривал пару раз и поразился – этот майор был словно пронизан абсолютной верой в свою миссию, видел себя кем-то вроде спасителя и разговаривал со всеми свысока. Майор и капитан вылезли из машины, пошли по направлению к Ивану, сержант остался у машины. «Ну и здоровяк!» – подумал Иван про сержанта…