Провинциал и Провинциалка - Владимир Маканин

– Я точь-в-точь так и объяснила.

– Ну вот видишь!

Когда мать, уже частично успокоенная, заспешила опять домой, тетка сказала:

– А может, он и не заметил всего этого?

– Кто? – спросила мать.

– Как кто – учитель.

– Вальку не заметил?

– Ну да. – И тетка с легкой улыбкой и легким же шепотком заговорила: – Ты только моему не болтай… Лет десять назад я в нашего зубного врача влюбилась.

– В районного?.. В Галкина?

– А что тут такого?

– Нет, ничего. Просто смешно.

– А вот мне было не до смеха. Честно говорю… Но он, подлец, так и не заметил. Даже не сообразил, зачем баба к нему так часто ходит. Зубы мои, между прочим, не вылечил, а только попортил.

– Ну нет. Сейчас он хорошо лечит. Это ты на него зря!

– Сейчас да. За десять лет чему не научишься.

Но учитель заметил: Михайло Федорыч Новгородов относился к своей учительской профессии всерьез. И влюбленность девятиклассницы встревожила его и озаботила. Он рассказал жене – краснея, добавил, что речь идет «не о глупостях». Жена сказала:

– К матери ее сходи.

– Я?

– Конечно. Пусть мать хорошенько пристыдит девчонку.

– Эге, да я чувствую, ты сама не прочь сходить и пристыдить!

Тридцатилетний учитель заходил по комнате и, еще раз густо покраснев, сказал:

– Нет… У девочки это от большой чувствительности.

Он решительно подчеркнул:

– И ни от чего больше.

– А все же сходи к ее матери, – мягко сказала жена, припрятывая чувство, на котором ее было поймали.

– Нет!

Начитанность сделала Михайлу Федорыча мастером обобщающих фраз.

– Нет! – сказал он, подымая палец (перст) к потолку. – Нет. Учитель русской литературы не может быть доносчиком по природе.

И он заключил:

– У нее это пройдет в тот самый день, как она уедет поступать в институт.

И уже совсем как победитель в споре он улыбнулся:

– Ну, может, двумя днями позже!

И он угадал. Год спустя на выпускном вечере он пригласил Валю Чекину на танец. Учитель важно танцевал со своей выпускницей и, удерживая ее на строгом полуметровом расстоянии, вел разговор:

– Итак, Валя, вы трое едете в Москву… Ты, Тиховаров и еще этот, из класса «Б»… Кстати, когда вы выезжаете?

– Во вторник.

– Правильно. Заблаговременность приносит некую незаметную пользу…

– А вам не обидно, что мы в технический вуз поступаем?

– Если поступите, обидно не будет, – он улыбнулся. – Главное, чтоб поступили.

– Спасибо вам за учебники…

– Ну-ну, пустое… Я вот, Валя, все думаю и думаю. Ах, как хорошо в Москве будет Тиховарову. Спокойный. Волевой. Тихий. И в придачу такая замечательная провинциальная фамилия – Тиховаров.

Валя блеснула глазами:

– Мы тоже сумеем!

Танго кончилось, и в напутствие учитель что-то не успел досказать. Он только успел пробормотать:

– Дай бог. Дай бог. Дай бог…

Валя уехала; с ней уехали в Москву Тиховаров и я – из городка нас и было трое уехавших. Ехали мы поездом. Номер вагона уже не вспомнить.

Теми же или похожими поездами – «поездами пятьдесят четвертого года» – нас, юных, забросило в Москву, как волной. Очень и очень многих. И добрых. И недобрых. И напористых. И слабых. И всяких-всяких. Мы и сами не знали, какие мы. Это было скрыто и еще не проявлено внутри волны – заметна была лишь сама волна. «О боже ты мой! Сколько ж их приехало!» – сказала старушка на перроне, когда мы с Тиховаровым сошли с поезда, волоча чемоданы. В чемоданах были учебники. Моденов. Перышкин. И так далее.

С тех пор прошло много лет. Наша волна давно перестала быть волной, кончилась или, скажем, растеклась. И даже брызги этой волны давно опали… Гущин стал самым молодым академиком. Гребенников тоже фигура. Дягилев не доучился, а после, ныряя в воду, умер от разрыва сердца. Таня Исаева, которую выгнали со второго курса, стала фотографом на киностудии и очень счастливым человеком. Вот так… И в некотором, конечно абстрактном, смысле «нас» уже нет. И уже, дай бог им удачи, идут другие волны.

Волна за волной набегала,

Волна погоняла волну.

И вот мы сидим втроем – Дужин Олег, Тиховаров и я. Сидим у Дужина и разговариваем. Вспоминаем. И это, собственно, основа рассказа. Отправная точка. Время от времени я спохватываюсь, что уже поздно, жена, то да се, и прошусь домой.

– Да брось, – говорит Дужин. – Совсем ты обабился!

У Дужина есть некоторое право так говорить. Потому что он геолог и в Москве, в своей квартире, бывает редко. Кочевник. Затем начинает проситься домой и уже встает, чтоб уйти, Тиховаров. И мы оба ему говорим:

– Да брось. Совсем ты обабился!

И он, понятно, остается. Такая вот драматургия вечера. А до этого мы были в ресторане. И там тоже пытались уйти, но не ушли. А теперь мы сидим здесь, и вечер не хуже других. Даже лучше. А вот почему?

А потому, что мы вспоминаем.

– Да! – говорит Дужин с восклицанием. – Какая была волна!

Ему и принадлежит выражение – «июньские поезда пятьдесят четвертого года». То есть те поезда, что привезли нас и наши чемоданы из городков и поселков на приемные экзамены. Первенство оспаривает наш Нехорошев. Он кончал факультет журналистики и говорит, что про поезда это он придумал. На самом же деле был такой итальянский фильм «Долгая ночь сорок первого года», после чего это пошло по рукам.

Мы сидим и болтаем. Или смеемся. Дужин, как выяснилось, забыл Валю Чекину – только так, обнаруживая забытое, мы и понимаем, что времени прошла уйма.

– Не помнишь Чекину Валю? – переспросил я.

– Нет. Кто это?

– Училась с нами… Красивая.

– Ну уж нет. Красивых я всех помню.

– Ну пусть и не очень красивая. Все же в ней что-то было особенное.

Но и с пометкой «особенное» он не помнит. Вот жена Олега Дужина Валю, конечно, помнит, и помнит прекрасно – они жили в одной комнате. Но жены его сейчас нет. Она тоже геолог и сейчас в экспедиции. Дужин смеется, что уже много лет он воспринимает самого себя и свою жену как спаренные надписи, то есть на киоске написано: «ПИВО», а пониже: «ПИВА НЕТ». Он смеется и тут же говорит, что они все же ладят.

Где-то и начинается – о судьбе, о счастье. Слова все затасканные, и потому мы говорим о жизненной нитке. То есть у каждого есть своя нитка, которая тянется сквозь всю жизнь. С узелками. С запутанностями. Со странными переворотами и переходами, которые только кажутся запутанностью, а на деле закономерны или даже изящны, как петля Нестерова… Мы говорим о наших сотрудниках: о всех наших. И случайно – о Вале Чекиной.