Призраки Лексингтона - Харуки Мураками

Брат нахмурился:

— Я тоже не понимаю смысла, но когда мне сочувствуют из-за уха, почему-то постоянно вспоминается эта фраза: «Заметили индейцев? Считайте, что их там нет».

Я засмеялся.

— Что, странно?

— Ага, — ответил я. Брат тоже засмеялся — он давно уже этого не делал.

После паузы он, как бы поверяя мне тайну, спросил:

— Ты не мог бы посмотреть мне ухо?

— Посмотреть? Ухо?

— Ну, хотя бы снаружи?

— Ладно, а что?

— Да так, — сказал брат и покраснел. — Просто посмотри, что там.

— Хорошо, давай.

Он уселся спиной и повернул ко мне правое ухо — довольно симпатичное. Правда, маленькое, но мочка выглядела пухлой, как свежевыпеченное «мадлен». Я впервые так пристально изучал чье-либо ухо. Если присмотреться, в его форме по сравнению с другими органами тела есть нечто загадочное: оно беспричинно извивается, выгибается, выпирает. Видимо, такая удивительная форма образовалась естественно — в процессе эволюции, для восприятия звуков и защиты самого уха. Окруженное кривой стенкой ушное отверстие выглядит черной дырой, похожей на вход в потайную пещеру.

…Я задумался о маленьких мушках, гнездившихся в ее ухе. Они схватили сладкую пыльцу своими шестью лапками, проникли в ее теплую тьму, грызли ее мягкую нежно-розовую плоть, пили кровь, откладывали в мозгу маленькие яйца. Но их формы не видно, зуда крыльев неслышно…

— Ладно, хорош! — сказал я.

Брат развернулся и сел ко мне лицом:

— Ну, как — что-нибудь изменилось?

— Нет, с виду все по-прежнему.

— Ну… может, там тебе что показалось?

— Да нет, обычное ухо.

Похоже, он отчаялся. Может, я что-то не так сказал?

— Как процедура? Больно?

— Да нет, не очень. Как и прежде. Так же ковыряли теми же предметами. Но мне кажется, на этот раз там что-то перетерлось. Такое ощущение, что оно — это ухо — стало чужим.

— Двадцать восьмой, — сказал брат чуть позже. — Нам двадцать восьмой подойдет?

Я все это время о чем-то думал, но, услышав его, поднял голову и увидел, как на подъеме, сбросив скорость, поворачивает автобус. Не новый, как тот, а старый — привычной формы. Впереди виднелся номер 28. Я попытался встать со скамейки, но толком не смог. Руки-ноги не слушались, будто я стоял посреди стремительного потока.

В тот момент я вспомнил про коробку шоколада, которую вез в больницу тем летним днем. Когда подруга с нетерпением открыла крышку, дюжина маленьких шоколадок уже потеряла форму и слиплась между крышкой и бумажной прокладкой. По пути в больницу мы остановили мотоцикл на берегу моря и, валяясь на песке, болтали о всякой всячине. Все это время коробка лежала под жарким августовским солнцем. Вот так из-за нашего разгильдяйства и самоуверенности сладости совсем потеряли форму. Мы должны были хоть что-то понять. Кто-то из нас должен был сказать об этом хоть одно серьезное слово. Однако в тот день мы, так ничего и не осознав, обменялись парой глупых шуток и расстались, оставив холм во власти зарослей слепой ивы.

Брат крепко схватил меня за правую руку.

— Что с тобой?

Я очнулся и встал со скамейки — на это раз без проблем. Еще раз ощутил на коже дуновение привычного майского ветра. Затем всего на несколько секунд поймал себя в каком-то странном и темном углу, где не было видимых предметов, а находились одни невидимые. Но тут у меня перед носом остановился реальный автобус № 28. Открыл реальные двери. И я сел в него, чтобы уехать в какое-то другое место.

Я положил руку на плечо брата:

— Все в порядке…

Ноябрь 1995 г.