Z - значит Зельда - Тереза Энн Фаулер

Мы устроили знакомство друзей Скотта с его женой в «Билтмор Палм Корт». Одеваться на эту встречу нужно было так же, как на любой вечер или бал у нас в Алабаме, но я беспокоилась. Без привычной влажности Монтгомери мои волосы не понимали, как им себя вести. Без привычных порядков Монтгомери я и сама не знала, как мне себя вести.

Все эти люди, кроме Ладлоу Фаулера, знали меня только со слов Скотта. Я привыкла, чтобы меня оценивали по моим реальным поступкам: я могла контролировать, что делаю и с кем, и когда решала действовать, была готова к любым последствиям. Но одному Богу известно, что Скотт наговорил обо мне после нашего расставания. Он мог рассказать кому угодно из друзей или всем сразу, что я капризная девчонка, которая дала ложную надежду, потом растоптала все его чаяния, затем снова окрутила и наконец заполучила его. У любого есть хотя бы одна знакомая пара, в которой бедняга-мужчина откровенно увяз и несчастен. Если принстонская компания видела меня такой, я должна была это исправить. И я не потерплю, чтобы они считали меня Розалиндой. Пусть незнакомцы думают что хотят, но эти парни были Скотту как братья.

Я буду с ними само обаяние, и буду мила со Скоттом, и позволю ему купаться в лучах заслуженной славы. Они сами увидят, несмотря на все прежние рассказы Скотта, что между нами царят искренняя любовь и взаимное уважение. Сара Хаардт будет мной гордиться.

Я выбрала темно-синее шифоновое платье, которое Скотт однажды заметил в витрине магазина. Он сказал, что все, что я привезла из дома, выглядит слишком провинциально по сравнению с нарядами нью-йоркских женщин. Да я и сама это замечала. Так что как ни странно было принимать от мужчины модные советы, если я собиралась стать женой известного автора — и пользоваться при этом дурной славой, мне нужно было выглядеть соответственно. Я распрощалась с повседневными хлопковыми рубашками и простыми юбками. Теперь я носила более тонкий хлопок — и шелк! Я оголяла ляжки. У меня были причудливые шляпки, кожаные перчатки и туфли четырех разных цветов.

Откровенно говоря, было ужасно приятно заходить в магазин и покупать веши, которые мне приглянулись. Не нужно было спорить с мамой о цвете, фасоне и длине, не нужно было выпрашивать и обсуждать, вписывается ли это в папин бюджет. Скотт отсчитывал десятидолларовые купюры и передавал их продавщице, убеждая меня купить что-нибудь еще, если захочется.

Теперь Скотт стоял за моим плечом перед зеркалом, пока я красила губы и надевала шляпку.

— Ты просто чудо! — сказал он.

Я улыбнулась его отражению. Новый полосатый галстук оттенял его глаза, заставляя их отливать серебром. Щеки все еще сияли розовым румянцем после нашей прогулки по Центральному парку. Он разделил волосы на пробор и гладко зачесал их назад — эта прическа делала его еще элегантней и уверенней.

— Ты тоже ничего, — улыбнулась я.

— Сегодня вечером эти ребята будут обсуждать массу ерунды — скорее всего, это будет странная смесь футбола, поэзии, литературных журналов, издательского дела, бурбона, войны и девушек. Я хочу, чтобы ты знала: ты — моя дражайшая, любимая жена, центр моей вселенной.

— В таком случае, — я развернулась к нему лицом, — я не буду тебя бросать.

Поначалу их было слишком много, чтобы разобраться, кто есть кто. Тем первым вечером я не очень-то и пыталась. Достаточно было поприветствовать каждого из них в моей новой роли, а затем сидеть чувствовать себя антропологом, внедрившимся в неизученное племя.

Проще всего было запомнить Ладлоу Фаулера, потому что он был на нашей свадьбе.

— Миссис Фицджеральд. — Ладлоу взял меня за обе руки и поцеловал в щеку.

На нем был сшитый на заказ костюм, его тонкие светлые волосы были недавно подстрижены, и от него пахло старым богатым семейством и почему-то гардениями, как будто его мать все еще посылала ему пилированное французское мыло, а он все еще готов был им пользоваться. Прямолинейный и уверенный, какими часто бывают мужчины из богатых семей, Ладлоу напоминал мне некоторых обеспеченных парней из наших краев.

С пятеркой остальных, которых позже я узнаю как Банни, Биггза, Таунсенда, Алека и Бишопа, мне предстояло познакомиться получше. Разве что об Эдмунде Уилсоне по кличке Банни я уже была наслышана. Он чем-то смахивал на репортера Эллиса, но одежда на Банни сидела красивее, и сразу было видно, что Банни устроился куда лучше. Он, наверное, принадлежал к тому типу, которые верят, что им по праву положена любая девушка, какая только придется по душе. Хотя я уверена, что вкусы у него вполне определенные.

Мне вежливо задали несколько вопросов, хотя воспринимали меня явно как странное дополнение, которое Скотт неведомым образом приобрел вместе с новым статусом знаменитости. После этого мужчины быстро перешли к горячему обсуждению романа. Большинство из них уже прочитали книгу и успели раскритиковать или похвалить ее. Теперь они хотели знать, каково это — находиться под прицелом стольких глаз, быть новой сенсацией в мире литературы.