Юный свет - Ральф Ротман

Мне открыла фрау Горни. Из-за забинтованных ног она передвигалась, шаркая ими. Она что-то жевала и улыбнулась, глядя на меня поверх своего огромного бюста.

– Ты что? Никак, проголодался?

Она наварила нам на целую неделю огромную кастрюлю перлового супа, но я помотал головой и показал на ступеньки. Я все еще тяжело дышал, оттого что запыхался. За ней стояла Лотта и, разинув рот, смотрела на меня. А мать нахмурила брови, сделала шаг в коридор.

– Да, и в чем дело?

Я сглотнул слюну.

– Я тут мыл, а потом… Все это свинство… Это Вольфганг устроил. Он подговорил Диди и Сабину, они притащили грязь и…

Я сделал движение рукой, посмотрел на нее, но ее лицо вытянулось, и она сделала вид, что не понимает меня. Перебирая руками в карманах своего фартука, она зашаркала назад в квартиру. От ее бинтов пахло дегтем.

– С какой стати ты моешь лестницу?

Я пожал плечами.

– Она была грязная.

– Да, но не от нас же. Это вы живете вверху, а мы тут, внизу.

– Я знаю. Но песок с камнями…

Она покачала головой, засунула себе в рот кружок сушеного яблока.

– Нет, нет.

На яблоко налипли нитки от передника, но это ее не смущало. Она тихо чавкала:

– Мои дети не могут сделать ничего подобного. Они слишком хорошо воспитаны.

И закрыла дверь.

Мужчина толкал вагонетку по штреку, где выемка угля уже была закончена. Штрек шел слегка под уклон и вел к слепому шахтному стволу, где работы по технике безопасности не были еще проведены. В груде старых ловушек торчал предупреждающий щит, а за вбитыми крест-накрест досками из горбыля ствол уходил на двадцать метров вниз. Смена закончилась, и практически не было слышно ничего, кроме завывания ветра в вентиляционном стволе. Словно дым кружилась в луче его лампы пыль, мужчина зафиксировал колеса, надел перчатки и сгреб в сторону кирки, сцепившиеся друг с другом зубцами. Потом он включил дополнительно еще ручной фонарь, развернул дюймовую линейку и измерил высоту забоя.

Древесина в вагонетке было свежей, пахла смолой. Он напилил с полдюжины верхняков и принялся расклинивать зазоры между поперечинами и породой. Удары молотка громко раздавались в шахтном стволе и прилегающих околоствольных дворах, когда он доску за доской прибивал к брусьям. Чем уже был зазор, тем сильнее дул сквозняк, становясь в конце концов настолько мощным, что платок прилипал ко рту. Когда весь шахтный ствол был обшит досками, он подобрал остатки древесины и инструменты, погасил ручной фонарь и оттащил вагонетку.

Несмотря на то, что рельсы были ржавыми, колеса катились почти бесшумно, и, когда уклон остался уже позади, он остановился на одном из перекрестков в шахте, чтобы потуже затянуть шнурки на ботинках. Потом вытащил из досок мятую алюминиевую флягу, потряс ею около уха и выпил. Он любил эти часы после рабочего дня, когда все шахтеры давно уже были в нарядной или разъезжались на своих велосипедах по домам, любил это безмятежное состояние покоя, когда не надо ничего больше делать и напряженно вслушиваться, когда отпускали на время таящиеся в горе опасности. Здесь было прохладно. И пахло откуда-то известью.

Кистью руки он вытер рот, закрыл флягу и убрал ее в куртку. Полукруглые стальные балки выгибались над ним словно ребра гигантской грудной клетки. Он сделал глубокий вдох и взялся за вагонетку, и тут ему показалось, что в пустоте произошло какое-то движение, бесшумное и невесомое. Словно одна темнота сместилась в другую. Как будто воздух вздрогнул. Летучих мышей здесь, на глубине почти в тысячу метров, быть не могло. Он откинул голову и обернулся. Над мергелем и сталью мерцал огонек, но ничего другого видно не было. Только мергель и сталь.

Где-то взвыла врубовая машина и замолкла. Звякнули цепи, и он пошел дальше. Запах извести усилился, а потом он услышал хорошо знакомое шарканье, как всегда при осланцевании, грохот ведер и ритмично отдаваемые команды. В серо-белом облаке приближались четыре шахтерские лампы, кто-то один из шахтеров зашел в заброшенную лаву и натянул себе на нос и рот платок.

– Бе-лить! – крикнул бригадир в красном шлеме, помахав ему рукой.

– Бе-лить! – ответили хором шахтеры и схватились за квадратные ведра, перекинутые через плечо.

Они с силой разбрасывали пригоршнями известь по подошве и бокам штрека, чтобы связать угольную пыль и предотвратить опасность взрыва.

Маленькими, строго размеренными шагами прошли они мимо него нога в ногу, и движения их рук тоже были синхронными, как у сеятелей, при этом первые покрывали нижнюю часть штрека, а идущие следом верхнюю. Рукава курток были заправлены в рукавицы, а штаны – в сапоги, но ни на одном из них не было фильтра: маски висели на поясе. Пятый человек, шедший на некотором расстоянии за ними, следил, чтобы они не пропустили ни пяди, в согнутой ладони он держал сигарету, и когда колонна скрылась за поворотом, все черное стало белым.

Листок бумаги дрожал в руке диктора телевидения, она не поднимала глаз. И уже три раза оговорилась, произнося слова «страны – участницы Варшавского договора», отчего мне стало за нее неловко, я готов был спрятаться за кресло. Я убрал звук и пошел на кухню, чтобы сделать себе бутерброд с колбасой. Луны за облаками видно не было, а уличные фонари на Ферневальдштрассе, казалось, непрерывно мигали. Но это был рой мотыльков, создававший такую иллюзию. В поле шуршали колосья пшеницы, а где-то вдалеке слышались раскаты грома. Может быть, наконец-то пройдет гроза. В Марушином окне было темно.

Когда я сдирал с колбасы шкурку, в дверь позвонили. Короткий, словно захлебнувшийся звук. Как будто кто-то случайно нажал на кнопку. В ванной я его еле услышал. И побежал в комнату, чтобы посмотреть на улицу. Кроме кошки, трущейся о велосипедное колесо, – никого. Зеркало от велосипеда, приделанное к подоконнику прежними жильцами, чтобы видеть входную дверь, было свернуто набок.

Опять позвонили, так же тихо и коротко. Я чувствовал, как на шее бьется пульс. Ключ от двери был в коридоре, и когда я уже дошел до циновки, то чуть не закричал от ужаса, хватанув ртом воздух. Маруша зажала мне рот рукой. Под голубоватые вспышки телевизионного экрана я заметил, что на ней шорты и блузка без рукавов. Кроме того, от нее пахло духами, я потянулся к выключателю.

– Ты только что пришла? А чего свет не зажигаешь?

Но она схватила меня за пальцы и зашипела, дохнув на меня зубной пастой. Вдруг кто-то прошмыгнул вверх по лестнице, вдоль перил, там, где дерево не скрипело. Держа в руке остроконечные ботинки, он бежал через две ступеньки, и его тень сначала вырастала над ним и его лоснящейся челкой, а потом сразу становилась меньше. Из заднего кармана джинсов торчала бутылка.

Не произнеся ни слова, он скрылся в комнате Маруши, дверь в которую она сама держала для него открытой, и, хотя она тут же ее захлопнула, я заметил свечу, такую же, как у моей матери, благоухающую при горении. Она провела мне рукой по щеке: