Рэй задним ходом - Дэниел Уоллес

– Не особенно.

– Ладно. Возможно, этот возбудит, – сказала она. После чего встала, подошла и села на кровать рядом с ним. Взяла его руку и положила себе на грудь – надежно прикрытую блузкой и лифчиком, мягкую и теплую. Хорошую в своем роде.

– Дженнифер… – проговорил он, но она прикрыла ему рот ладонью.

– Ты мне нравишься, Рэй, – сказала она. – Очень нравишься. Я ничего подобного раньше не делала. Я хочу, чтобы ты знал. Но мне кажется, сейчас я должна сделать это. Ты такой… сдержанный. Такой… я не знаю… отчужденный. Мне приходится проявлять инициативу.

С этого момента события стали развиваться быстро, и Рэй принимал участие в происходящем, но одновременно словно смотрел на все со стороны, глазами мальчика на картине над кроватью. Они начали раздеваться и наконец разделись догола. Тело у нее оказалось лучше, чем он предполагал: полнее, соблазнительнее. Ее груди и бедра, длинные белые руки и волнующий темный треугольник лобка, – Рэй не представлял ничего подобного. Дженнифер с улыбкой приподняла покрывала, чтобы скользнуть под них вместе с ним, выключила свет и, обняв Рэя, принялась покрывать поцелуями его лицо и ласкать повсюду. Но там, где должно было бы наблюдаться известное движение, не происходило ничего, ровным счетом ничего. Казалось, его член, наоборот, съежился. С Рэем никогда раньше не случалось такого. Несколько минут Дженнифер пыталась вызвать у него эрекцию, но в конце концов поняла, как и Рэй, что ничего не получится.

Именно тогда она заставила Рэя опустить четвертак в маленький автомат. Он неохотно подчинился, а потом снова лег в кровать, которая начала безостановочно трястись. Дженнифер сладострастно улыбнулась и поцеловала Рэя в щеку, в губы, в шею. А потом, чтобы сгладить ситуацию или показать, что отсутствие эрекции не имеет для нее никакого значения, она крепко обняла Рэя. А кровать все тряслась, тряслась…

Не в силах больше выносить все это, он мягко отстранил Дженнифер, осторожно откинул покрывала, стараясь не оголить ее тело, и стал одеваться. Он предлагал ей сделать то же самое. И она тоже оделась. Он вез ее домой в гробовом молчании. Он видел, что она хочет сказать что-то, но не решается. Почти всю дорогу она печально трясла головой и смотрела в боковое окно. Когда они приехали, Рэй не открыл перед ней дверцу и не проводил до порога. Он не мог. Он просто сказал: «Спокойной ночи, Дженнифер, спокойной ночи», – полагая в тy минуту, что это его последние слова, обращенные к ней, самые последние.

Рэй даже не предполагал, что Питер Бойлан живет совсем рядом, в какой-нибудь миле от него; и поскольку не ожидалось ни дождя, ни ветра, ни иного рода ненастья, он решил пройтись пешком. Он уложил часть своей коллекции в кейс и вышел из дома с наступлением сумерек, любуясь угасающим светом солнца над горизонтом. Разумеется, он взял с собой коробочку пуговиц Филипа Хартли – точно таких, какие искал Бойлан. Хотя и очень редкие, они попали к нему в руки совершенно случайно два года назад, когда бывший служащий Стрикленда нашел их на чердаке своей бабушки и подарил Рэю на день рождения. Настоящие чудеса, думал Рэй; сначала коробка пуговиц Филипа Хартли, потом звонок Питера Бойлана. Уму непостижимо! Порой жизнь бывает прекрасна и удивительна.

Дом он отыскал без труда, но при виде него усомнился, по правильному ли адресу пришел. Скромный коттеджик, во всех отношениях заурядный, расположенный в конце самой заурядной улицы. Трава у Бойлана во дворе была подстрижена не так аккуратно, как у соседа, но больше ничего не указывало на то, что здесь живет художник. Рэй ожидал увидеть скульптуру или что-нибудь более эксцентричное.

Он коротко постучал, и дверь почти сразу открылась.

– Рэй! – сказал Питер. – Входите, входите. Вижу, вы принесли пуговицы. Замечательно, просто замечательно. Располагайтесь, а я сейчас принесу выпить.

Внутри дом производил примерно такое же впечатление, как снаружи. Там царили полумрак и беспорядок, но беспорядок художественный. Умышленный и стратегически важный. Столы были заставлены подсвечниками, маленькими старинными статуэтками и прочими безделушками. А также многочисленными тотемами (Рэй не знал, как еще назвать их) с резными изображениями ангелов или просто людей. На стенах висели картины, но Рэй не увидел ни одной, написанной самим Бойланом. В целом дом производил именно такое впечатление, какое должен производить дом знаменитого художника. Рэй остался доволен.

– С момента нашей встречи я не могу думать ни о чем, кроме Филипа Хартли, – сказал Питер, протягивая Рэю бокал с каким-то напитком. – И вас, разумеется.

– Очень приятно, – сказал Рэй.

– Это мартини, к слову сказать. Больше у меня ничего нет. Надеюсь, вы не возражаете.

– Ни в коем случае. – Рэй пригубил бокал. Питер был одет почти так же, как в день знакомства. Если Рэй не ошибался, точно так же, как в день знакомства, – вплоть до мокасин, которые он сбросил, когда опустился в глубокое кресло. Рэй присел на диван и уставился на носки Питера.

– Я нашел своего Филипа Хартли, – сказал он после непродолжительной паузы, поднимая глаза. – Можете не беспокоиться.

– Я не беспокоился, – с улыбкой сказал Питер. У него было темное лицо, но совершенно ослепительная улыбка, при виде которой невольно возникало желание улыбнуться тоже. – Пуговица потерялась год назад… Я объездил буквально весь мир – ие в поисках пуговицы, конечно, а по работе. В Париже, Сингапуре, повсюду я спрашивал о пуговице, но никто не мог мне помочь. И вот я возвращаюсь в город, где живу уже полгода, и нахожу вас – прямо как в сказке. Возможно, это и есть сказка. – Гм… – Рэй тоже сбросил туфли. Казалось, ноги сами проявили инициативу: одна уперлась носком в пятку другой, стягивая туфлю, потом вторая проделала то же самое. – Весь мир, – запоздало повторил он ни к селу ни к городу. – Столько хлопот из-за какой-то пуговицы, – сказал Питер. – Но эту куртку подарил мне отец, незадолго до смерти. Я более сентиментален, чем мне хотелось бы, а когда дело касается отца, я становлюсь просто невыносимым.

– Я знаю, – сказал Рэй.

– Знаете?

– Ну то есть понимаю.

Рэй рассказал, какую роль сыграла его мать в истории с пуговицами и почему. Сказал, что до сих пор хранит детские рубашки с пятнышками крови у прорех, которые она пыталась зашить. Что сама коллекция является в своем роде свидетельством материнской любви и памятью о детстве. Он вдруг осознал, что никогда раньше не говорил так о своей матери.

– Удивительно, как все сошлось, – задумчиво проговорил Питер. – Мой отец подарил мне куртку, ваша мать отдала вам пуговицы. И мы встретились. Словно наши родители говорили: «Питер, я хочу, чтобы ты встретился с Рэем. Рэй, я хочу, чтобы ты встретился с Питером. А теперь бегите играйте».

Питер чуть подался вперед, словно собираясь вскочить с места и действительно побежать играть, как маленький мальчик. Рэй тоже невольно подался вперед, но тут же спохватился и откинулся на спинку дивана, улыбаясь и заливаясь краской.

– Хотите взглянуть на мои пуговицы, Питер? – спросил он.