Америка - Шолом Аш

Но иной раз бывает так досадно, так обидно: проходишь мимо, а он тебя не замечает, смотрит на другую, на Малку, что в новом жакете и в шляпке… Она ей идет как корове седло, а он, как нарочно, смотрит на нее. Ты еще и еще раз проходишь мимо, притворяешься, тебе наплевать, и только издали, исподтишка, поглядываешь и видишь, что он неотступно следит за Малкой, что лицо его сияет от радости, что он толкает товарища, будто хочет сказать: «Видишь?..» Вот и сумей тогда заковать свое сердце в железо, заимей стальную желчь, чтобы не разлилась с досады.

Правда, потом, когда он все же замечает ее, Малке приходится отойти в сторону. Вот он поднимается со скамьи, тащит за собою товарища, и оба начинают ходить следом за Фейгеле, как две черные тени. Один раз пройдут, поздороваются, — надо в ответ кивнуть — строго, с достоинством: мне, мол, безразлично… Свернула в другую аллею — ага! И он здесь, ходит следом, как на веревочке… То-то! Вот так, хорошо, чудесно! А ты не оглядывайся, ты по-прежнему ничего не замечаешь, шагаешь твердо, уверенно, голову держишь высоко, а он смотрит и идет позади, готов хоть на край света, хоть через пустоши нехоженые следовать за тобой. Ха-ха! Вот так хорошо, здорово!..

Но однажды, в субботу к вечеру, в саду, когда Фейгеле гуляла с подругой, а он шел позади, она забралась в тенистую аллею и села на скамью под ветвистым, широко раскинувшимся деревом.

Он подошел и присел на другом краю скамьи. Вечерний сумрак надвигается, вековые деревья скрывают от людских глаз скамью. Дует легкий ветерок и приносит долгожданную прохладу. В саду так хорошо… Сердца бьются в тиши.

Кто начнет?

Он кашлянул: я, мол, здесь. Она — не смотрит: «Не знаю, кто ты такой и чего тебе надо. Не все ли мне равно?»

Оба молчат. А ветерок рассказывает обо всем, что творится у них в сердцах.

— Простите, не знаете ли вы, который теперь час?

— Нет, не знаю, — отвечает она твердо, а означает это: «Отлично знаю, чего тебе надо, но не торопись, пожалуйста! Легко тебе ничего не дастся!»

А подруга, что сидит рядом, толкает Фейгеле: «Слышишь?»

Подруга слегка раздражает Фейгеле: «Уж не воображает ли она, что он ее имеет в виду?» Она хочет подняться и уйти, но продолжает сидеть, как прикованная.

— Прекрасный вечер, не правда ли?

— Да, вечер хорош.

Так завязывается разговор: он задает вопрос, она отвечает… Говорят о разном, поначалу несмело, волнуясь, потом садятся поближе друг к другу и чувствуют себя свободнее.

Она идет домой, он ее провожает, прощаются за руку и говорят: «До свидания!»

В другой раз, в третий встречаются, молодые сердца тянутся друг к другу. Вначале, конечно, встречаются случайно: то в обществе двух ее подруг, то с ним оказывается кто-нибудь из его товарищей. Но постепенно оба все сильнее чувствуют, что им нужно встретиться без свидетелей, с глазу на глаз… И они сговариваются о таком свидании.

И вот встретились.

Вышли за город, в поле, гуляют, разговаривают, но оба, похоже, чувствуют, что в разговоре нужды нет, лучше бы помолчать.

Сумерки. Последние лучи солнца золотят колосья по обе стороны неширокой дороги. Ветерок клонит высокие хлеба, и кажется, что колосья о чем-то шепчутся. Фейгеле с Элиэзером уходят далеко по дороге.

Надвигается ночь.

Становится все темнее, грустнее и приятнее.

— Давно уже хотелось мне, Фейгеле, познакомиться с тобой.

— Я знаю. Ты ходил за мной как тень.

Помолчали.

— О чем ты думаешь, Фейгеле?

— А ты — о чем?

И как-то сам по себе завязывается непрерывный разговор о разных вещах, говорят о том, о сем, и конца этому разговору не видать.

А на поле становится все темнее и темнее.

Теснее прижались друг к другу.

Он берет ее за руку. Она вздрагивает, а его рука пробирается по ее руке все выше и выше.

И вдруг он склоняет ее голову к себе и целует смуглую щеку.

Птица откуда-то вспорхнула и пролетела мимо.

Вздрогнув, Фейгеле высвобождает свою руку и слегка хмурится.

Но он знает, что это не серьезно.

И действительно, проходит минута, и снова все по-прежнему, как если бы она обо всем позабыла.

Так проходит час и другой… Каждый день они незаметно выбираются за городскую черту.

Элиэзер начинает заходить к родителям Фейгеле. Первый раз — под предлогом: у него работа для их дочери. Потом, как водится, надо узнать, готов ли заказ. Фейгеле делает вид, будто знать не знает, кто он такой, вежливо просит присесть. Проходит некоторое время, и Элиэзер начинает посещать родителей Фейгеле, не стесняясь, без всякого повода.

Родители узнали, что он — порядочный молодой человек, ремесленник, уже зарабатывает. Они-то хорошо знают, ради чего молодой человек приходит к молодой девушке…

Родители притворяются, будто ничего не подозревают: пускай, мол, дети получше узнают друг друга, а там видно будет.

Поздним вечером по стенам небольшой комнаты шевелятся тени. У стола, на котором горит большая лампа-молния, сидит Фейгеле и шьет. Рядом сидит Элиэзер и читает вслух один из романов Шомера.[13]

Родители, наработавшись за день, спят за пологом, отделяющим половину комнаты. А они двое сидят по эту сторону… Иной раз Элиэзер в шутку берет ее за руку и произносит:

— Фейгеле.

— Чего тебе, глупенький?

— Ничего! Ничего.

Она продолжает работать, думая: «Попался, голубчик. Но только не думай, что берешь девушку без разбору, разутую, раздетую… Всего только восьмидесяти рублей не хватает к тем деньгам, что в сберегательной кассе на книжке лежат…»

Она показывает ему свое приданое — белье, постель, — спрятанное в сундуке.

Они день ото дня все больше сближались. Все уже считали их женихом и невестой, у которых вот-вот должна состояться помолвка.

Мать Фейгеле была счастлива. Большая радость выпала на долю ее дочери: такой человек, такой прекрасный молодой человек!

Отец, реб Яков, — человек уже пожилой, измученный хождением по деревням. Он уже еле ноги таскает с тяжелыми мешками старья, которое скупает у крестьян.

И он тоже радуется счастью дочери. Слава Богу, дождался на старости лет.

Все довольны, а больше всех — Фейгеле. Щеки ее посвежели и стали румянее. Глаза стали глубже и жарче.

Она сидит за машиной и шьет, а на весь дом раздается ее голос — она поет:

Чего мне хотелось, того я добилась, —

Стало быть, я и сама не плоха.