Смерть меня подождет - Григорий Федосеев

-- Вам расскажу, только чтоб дедушка не узнал, -- предупредил он серьезно, пододвигая ко мне табуретку и опасливо покосившись на дверь. -Вчера прибежал ночевать в зимовье к дедушке, да запоздал. Ушел он в лес косачей караулить. Ну и я туда же, его следом. Места ведь знакомые. Подхожу к перелеску, где ток косачиный, и думаю: дай-ка пошучу над дедом. Подкрался незаметно к валежине, достал пикульку и пропел рябчиком, а сам выглядываю. Ухо у дедушки острое -- далеко берет. Вижу: он выползает из шалаша, шомполку в мою сторону налаживает, торопится, в рот пикульку засовывает. И поет: "Тии-и-ти-тии". Я ему в ответ потихоньку: "тии-и-ти-тии". Он припал к снегу, ползком подкрадывается ко мне, а сам ружье-то, ружье толкает вперед, глаза варежкой протирает, смотрит вверх. Это он на ветках рябчика ищет. Ему и невдомек, что Пашка свистит. Я опять: "Тии-ти-тии". Метров на тридцать подполз он ко мне и вдруг ружье приподнял да как бухнет по сучку. Я и рассмеялся. Вот уж он осердился, с лица сменился, думал, подерет. Для этого, говорит, я тебя, негодник, учил пикать, чтобы ты деда обманывал? И пошел, и пошел... Возьмите с собою! -- вдруг взмолился Пашка, меняя тон.

-- Хорошо, что ты любишь природу, но чтобы стать путешественником, нужно учиться и учиться. А у тебя вон с арифметикой нелады...

У Пашки сразу на лбу выступил пот. Парень повернулся на стуле и торопливо допил чай.

-- Что же ты молчишь? Или неправда?

-- Вчера с дедушкой вместе решали задачу насчет автомашин с хлебом. Он говорит: я умом тут не соображу, мне нужно натурально, а пальцев-то на руках не хватает для счета -- машин много. Он спички разложил и гоняет их по столу взад-вперед. Вспотел даже, разгорячился. Бабушка и говорит ему: "Ты бы, Гурьяныч, огурешного рассольцу хлебнул, может, легче будет, к автомашинам ты же не привышный". Даже богу стала молиться, чтобы задача у нас с дедушкой сошлась.

-- Ну и что же, решил он?

-- Нет, умаялся да так за столом и уснул. А бабушка поутру баню затопила, говорит, еще чего доброго от твоих задач дед захворает. Всю ночь бредил машинами.

-- Это уж ты выдумываешь.

-- Не верите? -- и Пашка засмеялся.

-- А сам-то ты решил?

-- Решил. Только неверно... Вы когда полетите? -- вдруг спросил он, явно отвлекая меня от нежелательного разговора.

-- Завтра утром.

-- Я приду провожать. Охота взглянуть на самолет, а без вас не пустят.

В комнату вошел Плоткин, и наш разговор оборвался. Пашка засуетился, стал собираться и исчез, забыв косачей.

-- Вот вам настоящий болельщик, -- сказал Рафаил Маркович. -- Нет дня, чтобы он не забежал в штаб или к радистам узнать, есть ли какие новости. Когда искали Королева, он часами просиживал у порога. Вы его не пускайте к себе, ведь он совсем забросит школу.

-- Можно? -- вдруг послышался голос Пашки. -- Чуть не забыл!

Он схватил со стола свою кружку, за ним захлопнулась наружная дверь.

Мы рассмеялись: хитрец, ведь он подслушивал, что будем говорить про него!

Пашка, пользуясь нашим покровительством, с утра уже был у самолета и с любопытством осматривал его -- ощупывал руками, заглядывал внутрь, удивлялся. Он, кажется, завидовал не только отлетающим, но даже тюкам и ящикам, которые грузили в машину.

Я привел его в кабину управления самолета и представил командиру корабля.

-- Михаил Булыгин, -- отрекомендовался тот, пожимая парнишке руку.

Пашкины глаза не знали, на чем остановиться: столько тут было разноцветных рычажков, кнопок, приборов. Даже карта висела в большой планшетке.

-- Садись на мое место, и мы сейчас с тобой полетим, -- шутливо предложил пилот. Пашка недоверчиво покосился на него и осторожно подвинулся вперед. На сиденье взбирался боязливо, будто на мыльный пузырь, готовый лопнуть при малейшем прикосновении.

-- Ставь ноги на педали и бери в руки штурвал. Да смелее, не бойся, -подбадривал его Михаил Андреевич.

Пашка прилип руками к штурвальной колонке. Вот посмотрел бы в этот момент дедушка на своего внучка -- какой восторг пережил бы Гурьяныч!

-- Бери штурвал на себя... Так. Мы поднимаемся... А чтобы повернуть самолет вправо или влево, нужно нажать ногою соответствующую педаль. Понял?

Парнишка утвердительно качнул головой, нажал педали, видимо живо представляя, что послушная машина несется в воздухе и все ребята следят с земли за ним, за Пашкой, который так ловко управляет самолетом.

Я спустился к провожающим. Вылет задерживался из-за каких-то "неполадок" в атмосфере.

Только в одиннадцать часов мы поднялись в воздух. Летели высоко. Под нами облака, словно волны разбушевавшегося моря, перегоняли друг друга, мешались и, вздымаясь, надолго окутывали нас серой мглой. От напора встречного ветра машину покачивало, и казалось, летит она не вперед, а плывет вместе с облаками назад. Вдали, точно упавшая на облака глыба белого мрамора, виднелся величественный Становой, облитый солнцем. К нему устремляется наша машина. А под нами, в образовавшихся просветах, показалась долина Зеи, багровая от весенних ветров и тепла. Еще через несколько минут облака поредели, и я узнал устье Джегормы, куда в прошлом году привел меня ослепший Улукиткан.

Ниже Джегормы, в двух километрах от слияния ее с Зеей, широкая коса -посадочная площадка. Никого на ней нет. Летчик разворачивает машину, заходит сверху, "падает" на галечную дорожку.

Пустынно и одиноко на берегу. Мы разгружаем машину.

-- Ты как сюда попал? -- вдруг послышался строгий голос Василия Николаевича.

-- Дядя, не кричи, я тебе дедушкину пикульку для рябчиков подарю, -ответил вкрадчиво детский голос, и из-под тюков показалась голова Пашки. -Я не успел слезть, -- оправдывался он, стряхивая с ватника пыль и хитровато всматриваясь в лицо Василия Николаевича.

-- Врешь, а как попал под тюки?

-- С испуга, хоть провалиться мне, с испуга. Как загудели моторы, я хотел в дверь выскочить, а меня занесло вишь куда...

Василий Николаевич ощупал у него сумку и покачал головой.

-- Знал, что испугаешься, хлеба захватил?

Мальчишка заглядывал в лицо Василию Николаевичу, как бы пытаясь разгадать, насколько серьезен разговор. А тот вывалил на тюк содержимое сумки. Чего только в ней не было! Сухари, дробь, пистоны, селедка, столовый нож, пикульки, крючки, обманки, пробки, -- словом, все, что Пашка успел нажить за двенадцать лет жизни.

-- Ты, дядя, не сердись, -- сказал Пашка, уже разгадав покладистость Василия Николаевича. -- Ведь никто даже не подумает, что Пашка Копейкин на самолете улетел. Чудно получилось!

-- Слезай-ка! Кто разрешил тебе лететь? -- спросил я, стараясь придать своему голосу строгий гон.

-- Вы же сами меня посадили! -- ощетинился Пашка.