Чистая вода - Рой Якобсен

Юн провозился со стеной три дня'. Потом сутки снова штормило. А наутро пришлось идти с троюродным братом в море, искать пропавшие в непогоду снасти.

Они тралили дно кошкой, но нашли лишь несколько кусков перемета, какие-то никчемные обрывки, и еще засветло новый шторм загнал их обратно в гавань. Они пришвартовали лодку и вместе с другими рыбаками сели в плетеные кресла у входа в магазин — поболтать. Троюродный брат Юна угостил всех пивом. Разговор вертелся вокруг шторма и убытков: снастей лишились многие.

Юн едва прислушивался к беседе. Сквозь запотевшее стекло он вглядывался в большие размытые зеленые буквы на телефонной будке у школы, но прочесть их на таком расстоянии не мог.

— Это просто бред! — захохотал троюродный брат, говоря уже о водопроводе.— Сюда дотянули — и привет.

Он имел в виду школу.

— Мало того что он влетел в копеечку, так теперь правые из «Хёйре» выступают против — по ходу дела муниципалитет экспроприировал частные земли.

— Центристы тоже против,— добавил один из рыбаков, член муниципального совета.— Крестьяне жалуются, что водники развалили всю дренажную систему.

— Что там написано на будке? — спросил Юн, толкнув своего родственника в бок. Буквы вызывали у него тревогу.

Рыбак наклонился и протер окно перед собой.

— Ничего не видно. Наверняка детишки баловались какими-нибудь гадостями.

— А про Лизу там ничего нет?

— Какую Лизу? Вроде нет.

Он вернулся к разговору о чистой воде: теперь из-за нее, если верить газете и местному радио, остров сидит без гроша, зато проблем полно. Речь шла уже о том, чтобы мэру ехать в столицу, выпрашивать денег по министерским кабинетам.

Юн не находил себе места.

— Посмотри, это Элизабет? — спросил он боязливо, уже в полуобморочном состоянии.

— Ну и дела,— продолжал троюродный брат, снова приникая к стеклу.— Да, она. А ты разве не видишь? Юн, что с тобой?! Тебе плохо?

Плохо? Так же ужасно он чувствовал себя, когда увидел темное пятно под лодкой водолазов и когда в архиве редакции внезапно понял, что ему нельзя полагаться на свое зрение.

Он схватил пакеты с едой и гвоздями — ему оставалось еще приколотить поперечную балку к стене — и покинул компанию.

Сестра бросилась к нему навстречу, взяла его за руку, вид у нее был счастливый и довольный. В таком настроении она раньше встречала Юна, целым и невредимым возвращавшегося с моря.

— Пошли домой,— быстро заговорила она.— Мне нужно тебе кое-что рассказать. Ханс разводится. Как тебе эта новость?

Этот разговор был совершенно некстати. Юн глядел на огромные буквы — нет, они ему не пригрезились.

— Он уже не в первый раз так говорит,— продолжала она.— Наверно, нельзя на это полагаться… но… мне так хочется помечтать — понимаешь?

— Нет.

— Господи, подумать только, чтобы человек мог так зациклиться на мужике. Каких-то десять лет назад я о них вообще не думала, этого добра кругом хватало… Меня занимала политика, хотелось получить образование, я строила планы, что буду делать после университета, а теперь целиком завишу… Юн, ну послушай!

— Я слушаю.

— Я перестала бы наконец брюзжать и киснуть, и мы зажили бы как все нормальные люди. Но все упирается в тебя. Помнишь, после маминой смерти. Мы остались одни, и ты был еще совсем несмышленыш, но меня как корежило, я не могла тебя видеть. Помнишь, я притворилась, что не заметила, как ты свалился в колодец.

Они поравнялись со школьным автобусом, к нему гурьбой бежали ребята. Элизабет улыбнулась и замахала им.— Грустно их бросать, конечно. Я считаю их почти своими. Наверняка я сильнее привязана к острову, чем мне кажется. Ах, Юн, надеюсь, тебе никогда не придется пережить такого — знать, что люди тебя предают, и все равно доверять им, потому что ты не можешь иначе… Это ужасно.

Юн прочитал вслух надпись на стене, что Лизы нет в живых.

«Буквы зеленые»,— мысленно удивился он.