Дети Снеговика - Глен Хиршберг

– Тер-Тер, девочка, хочешь, я куплю тебе такой же плащ? – промурлыкал доктор Дорети скорее самому себе, чем дочери, и помахал рукой в ответ на приветственный жест миссис Франклин.

Тереза уже стояла на улице, я почему-то тоже, хотя совершенно не помнил, как выбрался из машины, – настолько был захвачен потоком собственных мыслей. Может, Спенсера усыновили? Мать на него похожа, и даже очень: та же улыбка, те же скулы, такие высокие, что под глазами образовались впадины.

Доктор остановился на полпути к дому, похлопал Спенсера по плечу и кивнул миссис Франклин.

– Спасибо, что приютили мою дочь, – проговорил он зычным голосом глашатая из фильма о короле Артуре, возвещающего о прибытии королевы.

– Спасибо, что привезли их обоих, – ответила миссис Франклин.

Доктор Дорети кивнул, сделал ручкой, потом повернулся ко мне, и на какую-то секунду мне показалось, что он хочет извиниться, хотя я понятия не имел, за что. Тереза прошла мимо отца, но тот поймал ее, крутанул, поцеловал в лоб и, коснувшись ее припухших от помады губ, сказал:

– Будь умницей.

Она вывернулась из объятий отца и под его пристальным взглядом прошествовала по дорожке в дом Спенсера.

Спенсер был уже в двух шагах от меня, и, когда подошел почти вплотную, я вдруг вышел из ступора. Мне совсем не хотелось подпускать его слишком близко, чтобы он мог повторить свой трюк с «ды-дых», что он, очевидно, и собирался сделать.

– Я тебе сейчас врежу, – пригрозил я, когда его лицо остановилось на полпути к моему. Он улыбался, но совсем не так, как обычно, – его улыбка была испытующей.

– Так ты идешь? – спросил он.

– Вообще-то я хотел поиграть вон с теми тележками, – сказал я, и он на мгновение растерялся, но, вспомнив о «тонкавской» технике, захохотал:

– Еще наиграешься.

– А где твой отец? – спросил я Спенсера, но за него ответила миссис Франклин:

– Я много о тебе наслышана, Мэтти. А мистер Франклин в отъезде. Боюсь, на этот раз его с нами не будет. Идите в дом, дети.

Услышав, что мистер Дорети заводит свой джип, я обернулся и увидел, как он отъезжает.

– У тебя белая мама, – прошептал я.

– А также растопленный камин и настольный хоккей.

– И белая мама.

– У тебя тоже.

Где-то с полчаса, пока не стало по-ночному темно, мы в подвале играли в пневматический хоккей, в то время как миссис Франклин, насвистывая незнакомую мне мелодию, готовила для нас раскладушки и спальники: две в одном конце комнаты и одну в другом. Со Спенсером она не разговаривала. А он ее словно не замечал. Стол с хоккейной коробкой уютно поскрипывал и посапывал под клацанье клюшек о шайбу.

Миссис Франклин на несколько минут исчезла наверху, а когда вернулась, на ней снова был золотистый плащ плюс такие же золотистые сапожки и ослепительно белый шарф. Спенсер оторвался от хоккея, проигрывая Терезе, увидел мать и застонал.

– Теперь-то, мам, тебя точно никто не заметит!

Я бы засмеялся, если бы Спенсер засмеялся первым, но он не шутил. Он злился.

– Считай, что это мой маскарадный костюм, – сказала миссис Франклин, задрав ножку и взмахнув рукой на манер одной из девушек, рекламирующих призы в телеигре «Верная цена».[45]

– А как насчет остальных трехсот шестидесяти четырех дней в году? – огрызнулся Спенсер.

– А представь, каково тебе будет, если твоя мамочка в ведьминском наряде поведет твоих друзей колядовать, а тебя запрет одного в комнате, – проговорила она мягко. – Жду вас наверху.

Тереза плюхнулась на одну из раскладушек, ее патологически бледное лицо под белым гримом стало еще мертвее.

– За что ты так взъелся на маму? – спросил я у Спенсера.

– Задолбала, – отрезал Спенсер. – Ладно, пошли.

Мы забрали из кухни бумажные пакеты и нагнали миссис Франклин у входной двери. Она не заговаривала с нами, пока мы не прошли мимо «тонкавских» машин и не остановились на тротуаре. Там она тронула Спенсера за руку и сказала:

– На углу Лонгвью и Сосновой. Через пятнадцать минут. Идет?

– Идет, – буркнул он и порысил к центру квартала.

Мы с Терезой стояли, не зная, что делать. Миссис Франклин вглядывалась в ветви обледенелых дубов и что-то мурлыкала себе под нос. Похоже, ей потребовалось время, чтобы нас заметить. Наконец она сказала:

– Бегите, дети. Встретимся там, где я ему сказала!

Мы почти догнали Спенсера, как вдруг из-за сосны с воплями выскочили два старшеклассника в кожаных куртках и резиновых масках зомби. Эффект был бы убойным, если бы один из них, преградив нам путь, не вытаращился на Терезу со словами:

– Господи Иисусе, это еще что за чучундра?

Тут к нам подошел Спенсер и, хлопнув одного из ребят по спине, сказал:

– Эй, Могила!

– Спенс! – воскликнул зомби, не переставая таращиться на Терезу. – Прикольные у тебя друзья – перепугали нас до усеру.

– А то я не знаю! – ответил он, кокетливо поглаживая себя по необъятному бутафорскому пузу. – Некогда нам тут с вами лясы точить. Надо успеть за угощением.

Мы оставили зомби у сосны и двинулись дальше. Окна с красными отпечатками ладоней встречались все реже, стало меньше деревьев, меньше полей нетронутого снега, а значит, и меньше белизны, отражавшей лунный свет. Спенсер, похоже, знал здесь всю малышню и всех старшеклассников, попадавшихся нам на пути. С некоторыми он нас знакомил, но чаще просто тащил нас за собой, не задерживаясь ни на минуту. У меня было такое чувство, что меня ведут в хороводе по незнакомой, населенной чужими призраками стране, которая оказалась гораздо дальше от моей, чем я ожидал.

Под красным фонарем на крыльце у первого дома сидел какой-то человек в лохмотьях с миской сладостей на коленях. Я не догадался, что это обычное пугало, пока мы, подпихивая друг друга, не подошли достаточно близко, чтобы дотянуться до миски и, ухватив по горсти «Трех мушкетеров», не отскочили назад.

До угла Лонгвью и Сосновой мы дошли, опоздав на минуту, и мать Спенсера начинала закипать.

– Угол Озерной и Драйдена, – сказала она сыну. – Через пятнадцать минут. Если опоздаете, я вызываю полицию. Ясно?

– Ты поставишь себя в более глупое положение, чем меня.

– Меня уже ничто не может поставить в глупое положение, – ответила миссис Франклин.

Мы поспешили дальше. В ушах у меня все еще стоял скрип стола под хоккейной коробкой, перемежавшийся с хрустом снега под башмаками, и было как-то странно, тоскливо-странно входить в этот новый, но уютный ритм. Я приобщился к целому миру, о котором ничего не знал, но мне хотя бы перестало действовать на нервы, что рядом со мной шел не один друг, а двое. Именно тогда мне впервые в жизни захотелось уехать из дома и поселиться где-нибудь в другом месте, и, я думаю, это и было началом моих мытарств. Не началом всех треволнений и, разумеется, не концом, а, пожалуй, местом отдохновения, этакой пристанью, где я на некоторое время ощутил твердую почву под ногами и почувствовал себя защищенным.