Правда - Дмитрий Быков

Как-то вечером — она скипятила самовар, подала на стол и уже собиралась уходить — он от нечего делать предложил ей сыграть в дурачки. Поломавшись для приличия, она согласилась. Они сыграли раз, другой, третий — он все оставался в дураках. На четвертом круге, подняв глаза от карт, он с удивлением заметил, что Надя не отрывает пристального взгляда от рубашек.

— Что ты так смотришь? Она смутилась:

— Ох, Ильич, вы уже простите меня Христа ради! Не на интерес ведь играем, а так, для души... Привычка дурная. Я ведь с первого разу-то все рубашки запомнила: где пятнышко какое, где уголочек погнут... Разбойники-то мои все, бывало, вечерами в карты режутся. Ну и меня обучили. Говорили, я к этому способная. И запоминать, и передергивать, и ходы подсказывать, ежели игра парная. И в покер могу, и в штос, и в винт, и даже в этот, как его... в бридж.

— Ах, Надюша, дорогой ты мой, матерый человечище! Сколько ж в тебе таланта, а?! Ну-ка, ну-ка, продемонстрируй мне...

За всю жизнь ему никогда еще не попадался такой партнер — чуткий, послушный, все угадывающий с полуслова. Разумеется, тонкостям шулерского ремесла ей еще нужно было учиться, учиться и учиться.

И она училась — охотно и с удовольствием. «Нельзя, никак нельзя бросить ее здесь, — думал он, — это все равно что драгоценную жемчужину оставить валяться в навозе». Однако чтобы выводить Надежду в свет, необходимо было проделать огромную работу по шлифовке этого бриллианта: привить ей хорошие манеры, научить разговаривать с приличными людьми, одеваться, вести себя за столом и все в таком духе. Тут у них дела шли туже, и новоявленный Пигмалион едва удерживался, чтобы не выругать бестолковую Галатею. У него подчас в голове не укладывалось: почему человек, в два урока освоивший правила баккара, не в состоянии запомнить, как обращаться со столовыми приборами?

— Надя! Сколько раз тебе говорить?! Не подставляй хлеб под ложку.

— Так пролить же можно.

— А ты не проливай. Зачем черпаешь с верхом? Боишься, голодной оставлю? Лучше меньше, да лучше. Все в рот.

— Не умею я по-господски есть. Никогда у меня ничего не получится.

— Это что за пораженческие настроения?! — возмутился он. — Все у тебя получится. Только рот не утирай передником. И не чавкай. У меня от твоего вида аппетит пропадает.

— Я не чавкаю.

— Надюша, милая, вилка существует не для того, чтоб ею в зубах ковырять.

— Ах, да пропади она пропадом, ваша вилка... — Она швырнула вилку на стол, уткнулась лицом в руки и громко всхлипнула.

— Ну-ну, не падай духом. — Он погладил ее по спине, вздохнул. — Во тьме ночной пропал пирог мясной... Ладно, на сегодня довольно благородных манер. Что там у нас дальше по расписанию?

— Этот... алфавит.

— Да, верно. Оставь посуду, после уберешь... Вот гляди — это какая буква?

— Добро.

— Правильно, молодец! Как все-таки наше общество недооценивает способности женщины! А теперь нарисуй-ка мне «ять».

— Пжалста. — Почерк у нее был щегольский, округлый.

Грамота давалась ей в общем неплохо — правда, в силу специфической направленности ума писать она обучилась прежде, чем читать, — а успехи в счете и вовсе поразили Ленина. Он даже стал подумывать о том, чтобы научить ее иностранным языкам...

К лету Надежду было не узнать. Она превосходно читала, писала, считала на счетах, назубок знала таблицу умножения, была тверда в географии и с энтузиазмом предвкушала день, когда возьмется за латынь и греческий. Архиполезный человечек, однако! Память и внимательность были развиты превосходно. По-прежнему скверно было только с этикетом, но тут без практики трудно. Может, когда он оденет ее по-городскому и она снова увидит модные лавки — жила же она когда-то в городе! — в ней наконец заговорит голос пола, проснется вкус к изящному, и она инстинктом почувствует, как держать себя. Не так уж все безнадежно. В руку она давно уже не сморкается.

С золотом так ничего и не вышло. Пора было уезжать. Несмотря на наладившийся быт, Шушенское осточортело ему хуже горькой редьки. Он истосковался по цивилизации. Париж, Париж! Суета и гуща настоящей жизни! Уличные кафешки, кабаре, рулетка, биржа, девочки в черных чулках!

— Надюша, присядь-ка. Мне с тобой серьезно поговорить нужно.

— Слушаю вас, Владимир Ильич.

Она села на табурет, поерзав, оправила юбку, сложила руки на животе — благодаря миндальному мылу и отрубям они были уже не так красны — и попыталась придать себе вид благовоспитанной дамы. Он поморщился, вздохнул: хоть сейчас в цирк...

— В город я собираюсь.

— За покупками? — обрадовалась она.

— Нет, милая. Насовсем. Не век же в деревне сидеть.

Он с ужасом увидел, как она побледнела и закусила губу; из светлых глаз покатились крупные слезы.

— Что ж... дело хорошее... — с трудом выговорила она. — Конечно, что вам тут... Оно конечно...

Уж не питает ли она в отношении него несбыточных иллюзий? До сих пор эта мысль не приходила ему в голову. Но тотчас он с облегчением понял, что ошибся.

— Только вот... — продолжала она, — как же вы-то будете? Ведь вы, Ильич, как дите малое — не можете за собой ходить... Кто ж вам постирает, кто обед приготовит, как вы любите? Вон у вас клифт опять порвался под мышкой — кто ж зашьет?

— Забудь ты свой жаргон! Пиджак, а не клифт...

— Прямо сердце у меня разрывается, как подумаю...

— Надежда, да ты никак вообразила, что я тебя здесь брошу? Поедешь со мной.

— Ох, Ильич! — Она порывисто вскочила, попыталась поцеловать ему руку — он едва успел ее отдернуть.

— Ты эти рабские замашки брось! — сказал он сердито.

— Извиняюсь. — Она уселась обратно. По лицу ее блуждала недоверчиво-восторженная улыбка.

— Не «извиняюсь», а «извините», — машинально поправил он ее. — Короче говоря, Надежда, собирайся. Дел у нас еще много. Надо паспорт тебе выправить.

— А куда мы поедем? В Питер?

— Бери выше. В Европу поедем. Париж... Капри...

— Ах, как же в Париж? — испугалась она. — Я ведь по-ихнему, кроме «мерси», ничего еще не знаю.

— Это дело наживное.

Однако после нескольких недель, убитых на организационные хлопоты, выяснилось, что повезти ссыльную уголовницу Надьку Миногу с собой в Европу будет не так-то легко, даже если подмазать чиновников. Был один способ обойтись без взятки, но... Хотя — почему бы и нет?..

— Ильич, о чем вы задумались?

— О тебе, Надюша... Похоже, придется нам с тобой пожениться.

— Как это?!

— Да ты не переживай. Понарошку. Чтобы тебя в мой заграничный паспорт записали.

— А... а нас повенчают?