Хризантема - Джоан Ито Барк

— Маа, сколько лишнего беспокойства! Зачем понадобилось кимоно, вполне хватило бы темного свитера и юбки, а еще лучше надела бы фартук и готовила на кухне завтрак для мужа и пары ребятишек!

Мисако взглянула через плечо в зеркало, посмотреть, как завязан пояс, и ответила, печально улыбаясь:

— Да я бы и сама хотела иметь правильный дом с парой ребятишек, но, похоже, не суждено…

Мать вздохнула.

— Я дам тебе свое черное хаори, ветер сегодня насквозь пробирает.

— Как раз вовремя, — одобрительно кивнул старый настоятель, заметив Мисако, подъезжавшую к храмовым воротам.

Он сошел со ступеней, опираясь на руку Тэйсина. Высокий монах шел позади, прижимая к груди обеими руками ящик, обтянутый белым шелком. Конэн забежал вперед и с поклоном распахнул дверцу машины.

В пять минут седьмого они прибыли на стоянку возле сада Симидзу. Смотритель с женой поспешили навстречу, помогая старику выйти. Все пятеро обменялись поклонами. Мисако сняла куртку хаори и принялась складывать, чтобы оставить в машине.

— Давайте я отнесу одежду в чайный домик, — предложила жена смотрителя. — Когда служба закончится, может быть еще холодно. И чай приготовлю.

Старый священник также отдал ей верхнее кимоно и объявил, обращаясь к смотрителю:

— Мы будем проводить здесь службу, и нам никто не должен мешать.

Большие ворота захлопнулись. Мисако вздрогнула, вдруг почувствовав себя отрезанной от мира. Некоторое время двое священников и молодая женщина стояли молча, мысленно готовясь к предстоящему таинству. Они словно оказались на крошечном островке посреди океана. Потом старый настоятель принялся хриплым шепотом отдавать распоряжения. Сердце Мисако тревожно забилось.

— Пойдем друг за другом, — начал он. — Я, затем Мисако и вы, Кэнсё-сан. Мисако, ты понесешь урну.

Он ступил на дорожку. Мисако с поклоном приняла из рук монаха останки; едва дотронувшись до урны с прахом, она ощутила пронизывающий холод и невольно вздрогнула.

Дед неодобрительно прищелкнул языком.

— Мисако, тебе следовало надеть теплое белье! Молодые люди совсем разучились о себе заботиться.

— Я не замерзла, — смущенно возразила она, бросив взгляд в сторону Кэнсё. — Просто мне никогда не приходилось нести погребальную урну.

— Бояться нечего, — мягко сказал старик. — Я с тобой.

Повинуясь его взгляду, процессия тронулась в путь. Настоятель шел медленно, держа в сложенных руках четки. Мисако шла за ним, ощущая прохладу шелка, которым была обернута урна с прахом. С одной стороны она была тяжелее, видимо, содержимое ссыпалось на один бок. Мисако осторожно наклонила урну, стараясь выровнять ее вес, сама не зная, зачем это делает. В конце концов, какое ей дело до обгоревших кусочков чужих костей? Ответ пришел сам собой: первоначальный озноб отступил, вытесненный внезапным приливом нежного тепла, похожего на чувство, которое испытываешь к младшей сестре.

У вторых ворот процессия приостановилась. Сад впереди был пуст и мертвенно тих. Его невероятное спокойствие вызывало непонятную тревогу. Не слышалось ни одного из привычных звуков, не летали птицы, не стрекотали насекомые, даже рыб в пруду не было видно. Осенние листья неподвижно застыли на деревьях, словно на живописном холсте.

Оставив за спиной главное здание, старый священник свернул вправо, на тропинку, которая вела в конец сада. Он шел все так же медленно, не прибавляя шага. Позади остался чайный павильон, затем и давешняя бамбуковая скамейка. Фиолетовая парча, свисавшая с плеча настоятеля, выглядела чуждым пятном среди зелени, разбавленной желтыми и оранжевыми осенними оттенками.

Тэйсин с Кэнсё выполнили порученную им работу на совесть. Площадка была аккуратно устелена плетеными соломенными циновками. Сам алтарь представлял собой низкий столик, покрытый белым шелком. На нем стояли статуэтка Будды, два подсвечника в форме лотоса, немного простых цветов и блюдо со сладким печеньем. На пурпурной подушечке лежал небольшой гонг с деревянной колотушкой. На другом конце циновки находился черный с золотом лаковый поднос с бронзовой курильницей.

Внучке настоятеля не требовалось объяснений: ритуал был ей прекрасно знаком. Когда священники остановились перед циновками, она выскользнула из сандалий и в одних белых таби мелкими шажками приблизилась к алтарю, где встала на колени и осторожно поставила урну с прахом на столик. Затем, низко поклонившись, отодвинулась на коленях назад, уступая место священникам.

Кэнсё помог старику опуститься на колени перед алтарем, потом зажег свечи в подсвечниках и три палочки благовоний. Одна из палочек ярко вспыхнула; он загасил ее пальцами, поднял все три по очереди ритуальным жестом и поставил в курильницу. Бросил взгляд через плечо на Мисако, благоговейно склонившую голову на сложенные руки, и легко дотронулся до руки настоятеля в знак того, что все готово.

Старик глубоко вдохнул и сильно ударил в гонг деревянной колотушкой. Резкий звук взорвал тишину сада. Ворона, испуганно каркнув, взмыла в воздух с верхушки сосны.

Священники хором затянули сутру:

— Ки ме му ре дзю не рай. На мо фу ка си ги ко. Ходзобосацу ин ни дзи…

Снова прокатился удар гонга. Голоса монотонно тянули одну и ту же ноту. Священники набирали в грудь воздуха по очереди, чтобы ни на секунду не прервать песнопения. Дым от курильницы волнами поднимался вверх и висел над головами молящихся, образуя полупрозрачную дымку. Мисако вся отдалась гипнотическому ритму, в то же время не забывая об уроках Кэнсё и чувствуя тепло, перетекающее между сложенными ладонями. Она будто стала одним целым с поющими, молясь и думая только о неизвестной одинокой душе, явившейся ей в видении много лет назад. Постаравшись представить себя девочкой, рисующей на берегу пруда, она молча обращалась к той неизвестной, заряжая своими мыслями поток энергии, который согревал сложенные руки: «Мы думаем о тебе, любим тебя, дарим тебе наши молитвы и чувства. Наши умы и сердца слились воедино и обращены к тебе. Ты больше не одинока».

Стараясь собрать духовные силы, Мисако посылала зов в неизведанные пространства, отдавая, как могла, последние почести той жизни, что существовала прежде и окончилась здесь, на берегу. Возможно, та девушка жила поблизости, у нее были дом и близкие люди, которые так и не узнали, что произошло. Как, наверное, они горевали, когда она пропала! Теперь же от нее ничего не осталось, кроме пепла в урне да горстки костей на дне.

Глубоко погрузившись в свои мысли, Мисако чувствовала, как поток энергии течет от рук кверху, все выше и выше, через плечи к голове, и вновь низвергается водопадом, пронизывая будто жидким струящимся светом, излучая радужное сияние и заставляя дух отрываться от тела. Она больше не смотрела в спины священников, но парила в облаке благовоний, точно птица, глядя сверху вниз на алтарь, бритые головы молящихся и свою собственную, склоненную, с прической, стянутой черепаховым гребнем. Воздух вокруг звенел от песнопений.