Дочь - Джессика Дюрлахер

Я молча ждал результата. Казалось, в папиной голове идет сражение. Кулачный бой.

Наконец послышался глубокий вздох, означавший принятие нелегкого решения.

Я услышал, как мама передала ему трубку.

— Ладно, — сказал он. — Можешь приехать прямо сейчас.

8

Я бы никогда не признался папе, что мне, впервые в жизни, было страшно вести автомобиль. Лучше бы мне совсем не ехать.

Папин «сааб» был комфортабелен, солиден, в салоне пахло дорогим автомобилем, но во тьме, на скоростном шоссе, я чувствовал себя неуверенно в этой тяжелой, взрослой машине. Было что-то нереальное в том, как я мчался по дороге в сырой, холодный вечер, среди множества спешащих по своим делам машин. Я был словно во сне. Временами поездка казалась мне приключением, почти праздником, но сразу вспоминалась ее истинная причина, и внутри все начинало дрожать от возбуждения.

Как только появились указатели съезда на Форден, я почувствовал присутствие Сабины. Услышал ее дыхание, ее голос: он стал другим, холодным, и в нем не было больше ни насмешки над собой, ни неуверенности реальной Сабины. А может быть, она вообще замолчала?

Машина въехала в лес, стало темнее. Я заволновался и вытащил карту, чтобы следить за дорогой. Теперь казалось, что Сабина уходит от меня тем дальше, чем ближе я подъезжаю к дому ее родителей.

Эта длинная лесная дорога была плохо освещена, словно специально, чтобы отпугивать незнакомцев, непрошеных гостей вроде меня.

9

Серый, запущенный дом постройки шестидесятых годов с маленькой клумбой в палисаднике находился на краю Фордена. Свет горел, шторы были приоткрыты, но никого не было видно.

Я долго стоял перед дверью. И не решался позвонить. Нигде и никогда я не чувствовал себя таким нежеланным. Сквозь щель в шторах я видел большой книжный шкаф, лампу на столе, покрытом желтой скатертью, часы над камином — три штуки. И мерцающий свет — по-видимому, там работал телевизор. Я не мог поверить, что здесь прячется Сабина.

Мимо, по тихой, сырой улице, шел человек. С мокрых деревьев монотонно, успокаивающе сыпались капли. Человек нес в руках здоровенный топор, словно собрался всех поубивать. «Самое время, как раз сегодня», — пронеслось у меня в голове.

— Добрый вечер, — сказал он и поднял свой топор, как бы в знак приветствия.

— Добрый, — пробормотал я, сердце мое испуганно застучало. Я старался вести себя так, чтобы он решил, будто я только что пришел и собираюсь звонить.

Человек смотрел на меня недоверчиво. Враждебный взгляд жег мне спину, когда я повернулся к двери.

Я услышал его удаляющиеся шаги и позвонил.

10

— Да?

Дружелюбный, тоненький голосок. Можно ли назвать голос интеллигентным?

Дверь чуть приоткрылась, и я увидел ее. Умные глаза, темные с проседью, убранные в высокую прическу волосы, из-за которых она казалась сошедшей со старинной картины. В наше время пожилые дамы стригутся коротко. И совсем не похожа на Сабину, унаследовавшую от матери лишь цвет волос и нежность кожи.

— Да?

— Я… э… меня зовут Макс. Макс Липшиц…

Дверь тотчас же закрылась.

Сперва я обрадовался. Ясно, что пришел не зря. Потом забеспокоился. Отошел от двери, чтобы поглядеть в щель между штор, не прячется ли Сабина в комнате, но ничего не увидел. Я позвонил еще раз.

Дверь снова приоткрылась.

— Ее нет! — крикнула женщина. — Она уехала и пока не собирается возвращаться. Ясно? С тебя довольно? А теперь оставь меня в покое!

Мне показалось, что она плачет.

— Можно мне войти на минутку?

— Нет! Не надо входить. Я ведь только что сказала. Ее нет, и она не вернется. Они оба не вернутся. Оба уехали.

— Кто?

Она немного успокоилась.

— Твоя подруга. Моя дочь. Ей, правда, ничего другого не оставалось. Ничего другого. Она ангел, моя Сабина, ангел, ягненочек…

— Кто они?

— Я ничего не знаю. Я совсем ничего не знаю.

— Она ушла к другому? Если вы знаете, вам лучше мне это сказать. И я сразу уйду. Кто — они?

Молнией сверкнула передо мною догадка — чувственность взгляда, агрессивность поведения. Я вдруг понял — это не было ни взаимным непониманием, ни ошибкой, ни шуткой, и ощутил настоящую боль; опьянение адреналином, дававшее мне силы, исчезло. Мне казалось: я стою совсем один на пыльном пустыре, где валяется мусор и воняет гнилью, как из пустого помойного ведра.

С чего началась ее измена? Когда? С каких пор я со своими высокомерными шутками, ничего не подозревая, сделался посмешищем, не зная, что меня предпочли другому, что я был помехой. Некоторое время меня жалели, удерживали большей любовью, большей близостью, доверием — прежде чем избавиться навсегда. Что я ей сделал? Чем я это заслужил?

Или я сам виноват? Как это я не заметил? Может быть, по крайней мере, надо было с ней поговорить?

Из-за своих слез я не сразу заметил, что она тоже плачет.

— Макс, вам нельзя быть вместе, понимаешь? Ты и она — такие разные. Слишком много лжи…

Она остановилась на полуслове, и тут я разозлился.

— Лжи? Зачем Сабина меня обманывала?

— Сабина в жизни никого не обманывала. Как ты смеешь так думать?

— О какой лжи тогда вы говорите?

— Ее здесь нет, Макс! Я не знаю, где она.

Она снова закрыла дверь. С деревьев все еще капало. Было темно, но небо начало проясняться. Улица стала лучше видна.

— Я хочу ее увидеть! — кричал я, колотя в дверь. — Я должен с ней поговорить!

Я еще раз ударил по двери. Куда подевался ее отец? Вдоль тихой улицы эхом разносились мои крики, тут и там открывались двери.

— Госпожа Эдельштайн, у вас все в порядке? — услышал я.

Она снова появилась в дверях, крикнула:

— Все в порядке! — И я понял: она ждала там, за дверью, когда я уйду. Спокойно, без лишнего шума.

Мы помолчали.

— Может, Сабина еще позвонит, — сказала она, как бы ободряя меня.

Я повернулся и пошел прочь по дорожке. В ушах у меня шумело.

Сабина не позвонит, я это знал. Но мог надеяться.

11

Не знаю, как долго мы с Сабиной прожили бы вместе, если бы она не сбежала. Я думал об этом тогда. Но исчезновение ее в такой спокойный, безоблачный момент нашей связи, без видимой для меня причины было полной неожиданностью. И, должен сказать, сильно меня изменило.

Потрясенный до глубины души, я превратился в зомби: все чувства умерли во мне. Теперь можно признаться: своим исчезновением она сделала из меня калеку. Любовь к кому-то постороннему с детства казалась мне странной идеей. Сабина научила меня любить. Или может быть, я сам что-то понял, но Сабина помогала и поддерживала меня. В одиночку — без нее — я никогда бы не смог понять, что такое любовь. Для меня любовь— это Сабина.