Орест и сын - Елена Чижова

АБСОЛЮТНО НЕДОЗВОЛЕННОЕ

Прежде здесь, видно, была дворницкая. Теперь двери наглухо забили досками, и ведра, окруженные частоколом пустых черенков, стояли под самой стеной. Инна сползла с подоконника. “Крак, крак, крак”, — под ногами хрустели черепки. В полной темноте опасность, подманенная хрустом, кралась со всех сторон. До земли было подать рукой. Инна замерла, прислушиваясь. Шаги пана Тыбурция стихли. Глаза привыкли к темноте.

Подвальное помещение оказалось довольно глубоким. Немощного света едва хватало на подножие полукруглой лестницы. Окно тоже заколотили. В одной из досок, вбитых в рассохшуюся раму, она разглядела круглое отверстие — опустевшее гнездо от выпавшего сучка. Сквозь дырку был виден фонарь. На газоне внутри дворового поребрика росло несколько голых деревьев и лежал невысокий камень, похожий на пустой пьедестал. Она протянула руку и толкнула. Забитая дверь не поддалась.

Подвальный холод лез под рукава. Забиваясь поглубже в оконный угол, Инна дергала, пытаясь натянуть на запястья. Время, липкое, как мед, обтекало плечи, но парадная так ни разу и не хлопнула. Отсветы фонарей просочились сквозь доски, и тени, тронувшись из дальнего угла, косо ушли под потолок. Земляной холод сковывал пальцы. Инна вспомнила, как ходили в музей, и представила, что томится в подземелье: будто она — княжна Тараканова, а подвал — каземат крепости. Вода шевелилась по темным углам.

Спасаясь, Инна забралась на подоконник с ногами и подтянула колени к подбородку. В тот же миг голос, похожий на звон надтреснутого колокольчика, воскликнул: “Мало ли что! Мало ли что тебе показалось! Опомнись, опомнись...” Другой, мужской, отвечал неразборчиво. Инна кинулась к шахте лифта и приникла. “Постой, постой!” — колокольчик звякнул в последний раз и разбился под ударом парадной двери. Пальцы вцепились в сетку. Вода отступала: Инна узнала женский голос. Время, кислое, как вчерашнее молоко, сбивалось в масляный клубок и затвердевало на холоде. Она подбежала к забитому окну и выглянула. Фонарь, открыв небу погасший венчик, дожидался падающей звезды, как хищная росянка.

Скользя рукой по стене, Инна обошла подвал. У самой лестнички она наткнулась на горячую батарею и примостилась на ступени рядом с теплом. “Вообще не придет, ну и пусть, останусь здесь и замерзну...” Подвальный холод таял. Над ныряющими, как утки, льдинками подымался беловатый пар. Края осыпаvлись ледяным крошевом. Оно становилось все мельче. Не дожидаясь, пока ослабнут руки, Инна стянула с головы шапку. Белый комок ткнулся в колени. Колючий шарф упирался, не желая разматываться. Она вытянула его за кисти. Веки стали тяжелыми и мягкими. Инна вздохнула и закрыла глаза…

Орест Георгиевич держал ее за плечи, поднимая со ступеней. Заложив одну руку ей за шею — под воротник, он подтянул верхнюю пуговицу к петле, надел ей на голову белую шапку и завязал спереди длинные уши. Горло, сжатое двумя кольцами — воротника и шапки, вспомнило: так собирают на горку. Детское полузабытое нетерпение, от которого заныли десны, росло в Инниной груди. Вытягивая руки, она стояла у самого края бесконечного ледяного языка и, оттолкнувшись, сделала шаг. Срываясь вниз по холодному, шипучему, лимонадному языку, Инна успела подумать, что снова, как в детстве, делает что-то абсолютно недозволенное, ткнулась лицом в грудь Ореста Георгиевича и обхватила его за шею.

Она летела вниз, в ушах звенело, щеки загорались темным пламенем, и пришло ее время совершить что-то особенное, что до нее еще никто не совершал. По легкости в ногах, поднявшихся над полом, она поняла, что проскочила ледяную лунку и теперь мчится вперед по раскручивающемуся языку. Горка тяжело дышала, как надувшаяся лягушка, и все выдувала и выдувала свой длинный язык. Через плечо Ореста Георгиевича Инна смотрела вперед и не видела конца.

В третий раз она поднималась в эту квартиру. Первый пах вином и ананасами, второй — непросыхающим зимним пальто, третий — подвальной землей. Зеленые цифры, выведенные с внутренней стороны лифтовой шахты, промелькнули быстро, как будто забрались друг другу на плечи маленькими акробатами.

Инна вошла в комнату и села на диван. Руки высохли, как богомольи лапки. Орест Георгиевич кружил по комнате. “Что же вы? Девочке нельзя в подвале. Разве можно?” Инна молчала. “У вас жар. Надо градусник”. — Он спохватился, подошел к лакированному шкафчику и провел по крышке.

Инна расстегнула пуговицу под горлом, шевельнула лопаткой и подсунула градусник под мышку. “Посидите, посидите… Я чаю поставлю”. Оставшись одна, Инна вынула градусник и пошла к лакированному шкафу. Как в музее. Положив градусник на крышку, оглянулась по стенам: “Все как в музее”. Взявшись за ручку, выдвинула осторожно. В глубине ящика лежала черная лакированная книга, запертая на металлические застежки. Инна услышала шаги и, коротко задвинув ящик, метнулась к дивану.

“Я, — начал Орест Георгиевич, — то есть Павел, Павел Александрович, вы помните?..” Инна ждала, не моргая. Он подошел к шкафчику и выдвинул ящик. “Вот, — протянул Инне снимок, — я подумал, пусть лучше — у вас”.

Она рассматривала. Вообще-то получилось красиво, хотя и по-старинному, как все у них. Инне понравилась ее рука, словно парящая над высокой спинкой. Голова повернулась так, что бант спрятался: наверное, ослаб узел. Гладко зачесанные волосы выглядели короткой стрижкой. Жаль, что блузка вышла желтоватой. “Мне нравится”, — она сказала вежливо.

Орест Георгиевич выдвинул ящик и достал лакированную книгу. “Не знаю, как это вышло у Павла, но вы похожи... удивительно”. — Он хрустнул застежками. “На кого?” — Инна спросила безмятежно. “Нет, конечно, мне показалось... Иногда так бывает. Ракурс и свет... — Он говорил совершенно бессвязно и смотрел в сторону. — Вы температуру измерили?” — как будто вспомнил. “Нормальная. — Окончательно справившись с собой, она отложила фотографию. — Там, в подвале, очень душно. У меня кружится голова”. — “Да, да”. Инна заметила, он обрадовался. “Может быть, немного вина?” — Орест Георгиевич предложил неуверенно.

Бутылка тихо звякала, касаясь стаканов. Разлив вино, он протянул стакан Инне. Она села на диван и коснулась губами гладкого, ароматного края. Орест Георгиевич выпил и отставил пустой.

“Что же вы делали в подвале?” — теперь он спрашивал легче. Губы, выпившие вино, стали прежними — набрякшими. “Ждала вас”, — она сказала, не отводя глаз. “Ждали?” — Он сделал усилие и улыбнулся. “Я люблю вас”, — Инна подумала, но вслух: “Вы сказали — похожа. На кого?” — “На юную красавицу”. — Он ответил, поднялся и заходил по комнате. “Пожалуйста, сядьте, у меня кружится голова”. — Ребрышком полного стакана она коснулась горячего лба и отставила. Орест Георгиевич остановился: “Может, вам лучше лечь? Я принесу плед...”

Она легла, неловко свернувшись, и положила голову на диванный валик. Он принес синее детское одеяльце и, не развернув, накрыл ее ноги. Инна зажмурилась. Осторожно ступая, Орест Георгиевич добрался до кресла. Она открыла глаза и приподняла голову. Он зашуршал бумажками, вынул фотографию из уголков и положил на стол. Инна заглянула: молодая женщина стояла за спинкой кресла. Что-то темное лежало на ручке, морщилось звездными складками. Бутылка звякнула снова.