Демоны в раю - Дмитрий Липскеров

— Я шаурму готовить буду у брата в ресторане, — сказал майор Шахидов. — И шашлык жарить. Когда вы придете кушать, гостем дарагим будете. Я вам плюну вам в еду для вкуса и скидку сделаю десять процентов!.. Машину для себя оставьте, может быть, работать у меня снабженцем будешь, дарагой!

Рамзан Амарович понимал, что терять ему нечего, а потому стоял довольный.

Бледное лицо комитетчика, кожа лица его попыталась притянуть к себе кровь организма, но ее в нем было так мало, что бледный пергамент лишь на мгновение порозовел.

— Да я тебя, зверь!.. — почти засвистел комитетчик. — Ах ты, чернозадый!!!

Такая его неполиткорректная невыдержанность помогла спасти ситуацию. Здесь встрепенулся полковник Чудов. Преобразился, как игрок, к которому неожиданно пришла хорошая карта, с которой можно идти ва-банк.

— Постойте, постойте! Да вы что себе позволяете! — включил Чудов грозные обертоны. — Да как вы смеете человека называть зверем! Я не позволю, чтобы наши органы были разносчиками этой заразы! — получилось двусмысленно. Полковник поправился. — Сеять национальную рознь! Насаждать ксенофобию!.. Идти против Президента России! Да кто вам право такое дал!

— Я… — рот комитетчика открылся, и он был похож на отравленную солитером рыбу.

— Не надо здесь — я!.. Здесь все пишется! Я обязательно составлю рапорт! Так этого дела не оставлю!

— Но…

— Ошибся человек! Ну, ошибся! Снимите с него погоны!.. Орден отнимите!

— Да, — поддакнул Шахидов, понимая, что ситуация выкручивается в другую сторону. Он тотчас изобразил на лице мину человека, униженного и оскорбленного…

— Снимите с него погоны, но не оскорбляйте душу! — продолжил Чудов.

— Да я сам — татарин! — успел молвить комитетчик.

— То есть татары не звери, а… Вы кто? — оборотился полковник к майору.

— Азербайджанец, — тотчас отозвался Шахидов.

— А азеры, значит, звери?!! Азерботы, по-вашему, звери, а татары нет?!

— Подойдите ко мне, пожалуйста! — попросил поцелованный вампиром татарин. Голос его дрожал.

— Чудов торжествовал победу, видом не показывал эмоций, проследовал к побежденному.

— Нулевой вариант? — предложил комитетчик шепотом.

— Вы — мой должник, товарищ Окладов! — предупредил Чудов.

— Согласен.

Дальше полковники зашептались о необходимости решать проблему. Договорились о дополнительных силах реагирования по периметру Красной площади, а также возле самого Лобного места усилить наблюдение как специальных человеческих глаз, так и дополнительного видеооборудования.

Далее Чудов поворотился к ментам и почти заревел:

— А вы, товарищи Шахидов и Хорошкин, если еще раз обосретесь, то я из вас сам шаурму сделаю!..

Гаишники поняли, что если ссудный час наступит, то не сегодня. Их как ветром сдуло!..

Чудов также задерживаться не стал, а перед уходом велел комитетчику:

— Чингисхану привет!..

Комитетчик, оставшись один, плакал от ненависти кровавыми слезами…

Чиновник проснулся от грохота… Это упала со стены репродукция Модильяни. Стекло разбилось вдребезги… Он старался держать себя в руках, но в голове проскочила мысль бросить все к чертовой матери и год прожить человеком без определенного места работы… Впрочем, он знал, что такого не случится. Откровенно признавался себе, что любит власть, что не может существовать без постоянной нескончаемой партии в шахматы, в которой, как у армрестлеров, то одна рука близка к поражению, то другая… Сколько чиновник ни анализировал, откуда у него такое бескорыстное желание власти, сколько ни вспоминал себя в ранних возрастах и переломных ситуациях, причину найти не мог. Вероятно, для желания власти причины не нужны. Желание власти — самоценное чувство. Его нельзя воспитать или развить, а тем более искать его зародыш в юности…

Валерий Рюмин путешествовал поездом Нальчик — Саратов полноправным гражданином Советского Союза. Он улыбался своей металлической улыбкой всем хлебным полям, проносящимся мимо окна, кивал маленьким станциям с многочисленными русскими бабушками, торгующими всякой снедью. В его стальном рту отражалось солнце, а глаза сами источали свет, могущий поспорить с солнечным. Вал был молод, душевно вынослив, а потому счастлив… И даже неожиданная остановка поезда в каком-то степном районе не могла смутить юношу опозданием к своему еще большему счастью. Какой-то стрелочник ошибся, и весь состав проследовал по запасному пути куда-то за двести километров в сторону. Поезд остановился у конца проложенных рельсов, в безжизненной степи, и пассажиры зажили неизвестностью, сначала возмущенной, а потом вялой и покорной… Оказалось, что поезд не может двинуться обратным ходом, что нужно ожидать толкача, который прибудет… Никому не было известно, когда прибудет толкач…

На третий день стоянки пассажиры доели своих кур, а у кого птичьего мяса было в избытке, вынуждены были с ним расстаться, так как куриные ножки и крылышки неприятно запахли.

В ресторан всегда стояла длинная очередь, так как в нем оказались неисчерпаемые запасы гречки — дефицитного продукта даже в Москве. Правда, порция каши без масла стоила, как баночка красной икры. Но людям есть было надо, потому хоть и ворчали, но платили. На гречке поднялся шеф-повар ресторана, впоследствии купивший на спекулятивные деньги лотерейный билет с выигрышем автомобиля «Волга».

Вэл откровенно скучал в поезде. Ему поскорее хотелось в Саратов, он бесцельно гулял по составу, пока на третий день не наткнулся на купе с табличкой «Библиотечка». Открыл его… Книгами в купе и не пахло. Куча какого-то тряпья в мешках, вероятно, истраченного постельного белья. Он уже собирался дать задний ход, как под одним из кулей разглядел край какой-то брошюры. От нечего делать нагнулся и вытащил ее… Прочитал название.

«Экспрессионисты», автор Брушон или Бру-шен… Кто-то грязным каблуком по автору прошелся…

Все равно идти было более некуда, и он плюхнулся здесь же, на кули, пахнущие смешением человеческих запахов.

Вэл открыл брошюру и погрузился в почти непонятный ему текст. Неизвестная терминология, казалось, была должна отпугнуть юношу, но произошло ровным счетом обратное, как будто он всю жизнь интуитивно искал эти слова, наполненные каким-то волшебным, магическим свойством. Книженция оказалась написана удивительно простым языком, хотя и изобиловала вкусными непонятностями. Зато какие судьбы она раскрывала, какие стремления, подчас болезненные, описывала, как велики были страдания сердец, приводящие к великому искусству. Отрезанные уши, карлики, женщины без глаз, потоки вина и нищета с блевотиной так впечатлили Рюмина, что он, дочитавши брошюру, принялся перечитывать ее тотчас заново. А когда его глаза опять добежали до финальной строчки, руки вновь перевернули Брушона или Брушена к началу… И так без конца…

А потом явился какой-то жирный боров и принялся бить парня ногами, приговаривая: