Pasternak - Михаил Елизаров

— Я, признаться, — начал Николай Аристархович, — вас совершенно другим представлял, — он с симпатией поглядывал на Льнова. — Думал, вы весь в черном придете, Василий Буслаев в плаще, волчьими хвостами подбитом, с какой-нибудь серебряной руной на шее. Такой «скажи мне кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?» — это я вас как бы спрашиваю.

— А я вам как бы отвечаю, что вы примете смерть от вашей «восьмерки», — в тон ему произнес Льнов, понимая, что не ошибся с маскарадом. — Но вы, любезный, между прочим, тоже не в сутане с капюшоном, и знака Бафомета я на вас опять-таки не заметил!

Оба засмеялись.

Льнов продолжал:

— Я, Николай Аристархович, вообще к символике, культовой одежде и ритуалам отношусь с долей скепсиса.

— И, скорее всего, напрасно, — мягко сказал Николай Аристархович, — ибо массовый зрелищный ритуал среди людей, преданных общей философии, подчеркиваю, философии, а не религии, — очень стимулирует. У вас будет возможность в этом убедиться. Зрелищность и философия — два наших кита…

— Но действительно забавно, если вы ждали гибрид новгородского берсерка и волхва, отчего же вы один отважились приехать?

— Это мы в машине одни, а так, оглянитесь, — видите, какой нас эскорт сопровождает…

Льнов выразительно напялил очки, повернулся. Разорванная вереница мотоциклов следовала на некотором расстоянии от машины.

— Ну, тогда понятно, — Льнов значительно покивал, возвращая очки в карман.

— А я с вами приватно хотел пообщаться. В нашей конторе я вроде начальника отдела кадров.

— Причем с моей трудовой книжкой вы уже, как я понял, успели ознакомиться.

Николай Аристархович приятельски хлопнул Льнова по плечу:

— Скорее, с характеристикой. Это покойного Якова Юрьевича благодарите, высокого был о вас мнения, откровенно считал единомышленником, в дневниках так прямо и писал: «Льнов — он наш!»

— Проблема Якова Юрьевича и иже с ним, я говорю сейчас и о «Звезде Люцифера» Мастырова, и о «Пути Истины» Кагановской — из грязных кухонь они перенесли свои подпортвейные откровения в офисы, но как были, так и остались теми коммунальными, дворовыми мистиками шестидесятых. Вы уж извините…

— Вы безжалостны и категоричны в своем приговоре… — укоризненно сказал Николай Аристархович.

— И буду с вами так же откровенен, как и вы со мной. Мое неприятие распространяется на все ныне здравствующие концепции бога. Я равно удален от всех религий и культов. Я не фанатик, не адепт, я вечно сомневающийся иронизирующий атеист-философ, которому иногда приходилось быть жестоким. И, как ни прискорбно в этом сознаваться, мной чаще двигали коммерческие, а отнюдь не космические интересы. А Якову Юрьевичу, по-видимому, было приятнее думать, что я работал для него из идеологических побуждений.

Николай Аристархович на секунду оторвался от дороги, его зрачки острыми буравчиками посверлили собеседника, не почувствовали лжи и отпустили.

Льнов расстегнул пуговицу под воротником, поворочал шеей:

— Душно… Остановитесь, пожалуйста, где-нибудь возле первой торговой точки, я себе выпить чего-нибудь возьму, сделайте одолжение.

— Конечно, Василий Михайлович, о чем речь… — машина притормозила.

— Я быстро. Буквально пару минут…

Тяжелой бабьей трусцой Льнов сбегал к ларьку, растопырив локти, стал возле окошка, считая в отражении стекла подтягивающихся к стоящей машине людей на мотоциклах.

Льнов выразительно порылся в карманах, достал кошелек и громко сказал:

— «Пшеничную», два «Жигулевских», любую минералку и пластиковые стаканчики, пожалуйста…

Он развернулся и пошел к машине, прижимая к груди четыре бутылки.

— Однако, вы закупились, — удивленно глянул Николай Аристархович. — А пиво зачем?

— Водочка хорошо им полируется. Не желаете?

— Помилуйте, Василий Михайлович, я же за рулем.

— Совсем из головы вылетело, — благодушно засмеялся Льнов. — Но водички минеральной-то выпьете?

— Не откажусь.

— Держите. Сами откроете? А я себе водки налью, — Льнов с хрустом свернул крышку.