На первом дыхании - Владимир Маканин

Утром мы увиделись. Если можно так выразиться. Зина выходила из квартиры вместе с двумя другими жильцами — они шли на работу, были одеты, причесаны, в полном порядке. Даже одеколоном пахнуло. Этакое легкое облачко. А я как раз выбирался из своей газетной норы.

Я выбрался — стоял и отряхивался. Как пес. Зина и бровью не повела. И не подумала здороваться. А может, просто потеряла дар речи. Молчала. Я тоже не поздоровался.

* * *

— Видишь ли, мама, главное в жизни — основательность. Я решил овладеть сначала практической стороной науки.

— А потом будешь писать статьи?

— Непременно. И статьи. И диссертации. И вообще все, что пишут.

— Ты у меня умный, сынок.

Матушка заплакала. Когда я звонил, она каждый раз плакала. Не упустила ни разу.

— Поэтому ты дичишься девушек — да?

— Я?..

— Ты хочешь стать сначала настоящим ученым.

— Вот именно, мама.

— Номер у тебя в гостинице теплый?

— Солнечная сторона. И теплый. И чистый.

— А чем ты занимаешься в свободное время?

— Сейчас я вырабатываю в себе хороший вкус. Приучаюсь следить за своим внешним обликом — тут главное — привычка, мама! Купил костюм…

— Дорогой?

— Не очень. Но качественный. И видный.

— А еще?

— Галстуки модные купил. Мелочь всякую. Ботинки. Приучаю себя регулярно ходить в парикмахерскую.

— Правильно, сынок. Копейки не жалей.

— Сейчас я понял, как важно человеку иметь внешний облик.

— Еще бы, сынок, — встречают-то по одежке!

— Именно это я сейчас и усваиваю. Носовые платки и носки стираю сам.

— Это не нужно.

— Почему?

— Неужели в гостинице некому дать постирать?

— Мама!.. Я же вырабатываю внутреннюю самодисциплину. Разумеется, белье, рубашки и прочее я отдаю стирать. Но носовые платки — никогда! Это принцип, мама.

— Тебе виднее, сынок.

Мы помолчали. Телефонное время застыло, как застывает смола. И мы с матушкой были как застывшие в этой смоле божьи коровки.

— Что ты прочел в последнее время?

— Прочел?

— Из художественной литературы.

— Данте. Достоевский. Гете.

— Что прочитал из Гете, сынок?

* * *

Я съездил к Бученкову — и совершенно впустую. Надежды на ночлег в его квартире, тем более на ночлеги, не было ни малейшей. Теща шевелила губами, когда я клал в чай сахар. Я положил семь ложек. Если б она не считала, ей-богу, ограничился бы пятью. Впрочем, я знал, что сахар быстро и хорошо усваивается.

Андрюха сник. Потому что он не успел даже рта раскрыть в защиту. Теща выперла меня очень энергично и, надо отдать должное, очень обоснованно. В Москве грипп. А она всерьез боится за внука.

И на тебе — здесь действительно валялось письмо от Громышева. Алексей Иваныч расщедрился, сам написал, не на машинке. Кроме общих слов, была забавная вставка. Рассчитанная на самолюбие, которое, как известно, есть даже у ежа.

«…Мы тянем сейчас железнодорожную ветку. И один из разъездов, Олег, можем назвать твоим именем. Если хочешь, конечно. Разъезд такого-то. Звучит?.. Мы ведь помним, как много ты сделал для освоения». И так далее. И тому подобное. Тактические ходы и лесть впрямую. Дудки, Алексей Иваныч.

Бученков меня провожал. Я рассказывал ему о Гальке. А он о теще.

— Ты не обижайся, Олег, — извинялся он. — Я от нее завишу. Примак есть примак.

— Да перестань!

— Вот въедем в свою квартиру — тогда заживем.

— Пока.

— Пока, Олег.

* * *

Я торчал в библиотеке до закрытия. Томился. И смотрел в оба — как бы это и где бы это подстрелить ночлег. Но знакомых не было.

И тогда я поехал на прежнее место. Так уж человек создан. Был двенадцатый час. Тишина. Только я повесил плащ и влез в газетную нору — голос:

— Чего ты там шуршишь?

Это Зина.

— Спать ложусь.

— Ты что — здесь прописался?

Она вытянула меня из ворохов «Пионерской правды». И провела меня, не дыша, в комнату. Мы шептались.

— Только тихо.

— Ага.

— Это ведь не моя комната.

— Я помню. А где подруга?

— Она в ночную.

В квартире еще больше, чем на лестничной клетке, пахло капустой, родней и далеким детством. Жильцов здесь было немало, и по меньшей мере двое держали кошек. Сама комнатушка была меньше маленькой. Крохотная. Сверху на меня чуть не упал велосипед.

— Тише ты.

— Кто так вешает велосипеды? Повесили бы прямо на люстру.

— Не твое дело!

Так я стал ночевать у Зины. Это бывало иногда. А иногда в общежитии, у Олега-два. А иногда на вокзале. Такое было время.

Отношения у нас с ней сложились своеобразные, скажу яснее — чистые. Потому что произошла некая тихая подмена. В тот же вечер я, понятно, стал к ней приставать. То есть когда легли. Но меня не ждали. Если я люблю свою Галю, она, Зина, со мной спать не будет. Не имеет права. И это неважно, что Галя не дождалась меня и выскочила замуж. Важно, что я ее люблю.

— Но погоди, — перебивал я, совершенно рассвирепев, — ведь мы уже с тобой спали.

— Ну и что?

— Тогда была та же картинка.

— Нет, не та же. Тогда я надеялась.

— На что?

— На любовь.

— А сейчас почему ты не надеешься?

— Сейчас я все о тебе знаю.

И хоть ты ей кол на голове теши. Нет, нет и нет. Конец фильма. Я перепробовал все отмычки, но впустую.

Я дошел до того, что стал объяснять ей подсознательное. Про внутреннюю жизнь либидо. Про то, что тело подчас хочет и умеет жить своей отдельной жизнью и что независимо от нас иногда хочется тихого общения разноликих «я» и «я». Пир интеллекта. Но для Зины все эти тонкости были трын-трава. Очередная болтовня. Она обо всем этом не слышала и слышать не желала. Кремень.

Между прочим, выяснилось, что Зина замужем. А муж в заключении. Она даже не знала толком, что такое муж, — только поженились, и его за решетку. Полгода не пожили.

— Я об этом тебе и толкую: ты как женщина — еще не проснувшаяся. Тебе надо проснуться.

— Отстань!

Это ее не интересовало.

— Сколько ж ему дали?

— Восемь.