Паприка - Ясутака Цуцуи

– Как думаешь, почему я превращалась в тигрицу? Носэ не может ответить на ее вопрос – язык одеревенел.

Отодвинув в сторону фусума*, входит его сын – ему года четыре-пять, он в легком летнем кимоно-юката. Носэ понимает, что вспомнил поездку с семьей в гостиницу на горячих источниках.

* Фусума (яп.) – скользящая дверь в виде обклеенной с двух сторон бумагой деревянной рамы.

– Этот ребенок – и вправду твой сын? – спрашивает Паприка, привставая от удивления.- Тот самый, что звонил мне на днях?

– Да, он. Лет десять с лишним назад.- Носэ вспоминает важную деталь.- Кстати, его зовут Торао. Только иероглиф «тора»** пишется как в восточном гороскопе.

** Тора (яп.) – тигр.

Юный Торао сразу же куда-то пропадает. Паприка сидит в плетеном кресле, погрузившись в раздумья, а сцена вокруг опять сменяется.

Фойе на первом этаже. Никого нет. Это фирма Носэ, стеклянная дверь – автоматическая. Похожая на Паприку женщина задает Носэ вопрос. Оба не сводят глаз с автоматической двери.

– Почему ты дал сыну имя Торао, не вспомнишь?

– Мне понравилось. Почему? Не знаю. Открывается дверь, и в фойе на красном велосипеде

въезжает Скэнобу.

– Постой, то был не Скэнобу. Но раз не он, то…

– Точно,- говорит Паприка.- Акисигэ, да? Тот, что заправлял в классе и измывался над слабыми?

Скэнобу стал Акисигэ, которого Носэ не мог забыть, как ни пытался. Этот Скэнобу-Акисигэ ставит велосипед в углу, подходит к стоящему там мальчишке и заводит с ним разговор.

– Кто это? – спрашивает Паприка.

– Синохара. Из шайки Акисигэ,- отвечает Носэ и шагает вперед.- Ты спрашивала, почему я назвал сына Торао? Был у меня один хороший товарищ по фамилии Торатакэ. Наверное, я хотел, чтобы сын походил на него.

Носэ спешно выходит на улицу. Паприка догадалась: Носэ не хочет, чтобы она увидела какую-то ключевую сцену, и покидает это место с таким видом, будто пытается вспомнить нечто важное. Она притворяется, что не замечает уловки, и Носэ это понимает. Он говорил все быстрее, как будто наяву, а не во сне. Словно пытался скорее проснуться. И действительно начинает просыпаться. Потому и речь отчетливая.

– Мы с этим мальчиком часто ходили в кино. «Доктора Ноу» тоже поехали смотреть вместе. Его отец владел большим рёканом*. Мальчишка был помешан на кино. Я мечтал стать режиссером, он – оператором. Представляли, как вместе когда-нибудь будем снимать кино.

* Рёкан (яп.) – гостиница в традиционном японском стиле.

Носэ шагает по тротуару, Паприка – за ним, беспрестанно озираясь. Остановившись у перекрестка, она показывает пальцем на угол здания и громко говорит:

– Смотри, табачная лавка. Значит, Акисигэ и Синохара разговаривали здесь, за углом – «за табачной лавкой».

Они вдруг на берегу речки – на маленьком пустыре за табачной лавкой, который Носэ видел во сне накануне.

– ?¶§v•???! – Закричав нечто нечленораздельное, Носэ меняет сцену и оказывается в самом спокойном для себя месте – ресторанчике окономияки**, куда часто захаживал в студенчестве.

** Окономияки (яп.) – жареная лепешка из смеси разнообразных ингредиентов – обычно с лапшой, мясом, морепродуктами и овощами, смазанная специальным соусом и посыпанная очень тонкой стружкой сушеного тунца и зелеными водорослями.

Паприка замечает, как смутился Носэ, однако другого выбора у него нет. Но сама она менять место не хочет.

– Извини, но мы возвращаемся.- И она в полудреме жмет на кнопку обратной перемотки.

Они опять на задворках табачной лавки. Там Акисигэ вместе с Такао и Синохарой издеваются над Намбой. Тот валяется на земле, а трое обидчиков пинают его что есть сил.

– Это же не Намба. Кто? – в лоб спрашивает Паприка.

Носэ в ответ вскрикивает – и опять сбегает в ресторанчик окономияки. Возврат кадра.

Задворки табачной лавки. Теперь издеваются над сыном Носэ. Синохара валит наземь Торао и, усевшись сверху, душит его. Двое дружков стоят рядом.

– Прекрати! – кричит Носэ и бросается на Синохару. А затем уже Паприке: – Точно! Это не Торао, а Торатакэ.

Тацуо Носэ проснулся весь в поту. Паприка следила за изображением в коллекторе. Привстав на кровати, Носэ, весь в слезах, выпалил:

– Торатакэ мертв. Это я его убил.