Генри и Катон - Айрис Мердок

— Сокола?

— Да, пустельгу.

— Символ Святого Духа.

— Твоего приятеля.

— В Лондоне иногда видят соколов. Присаживайся, я жду человека, но…

— В любом случае я не надолго, хочу успеть на обратный поезд. Приехал, чтобы купить машину, но получу ее только в четверг.

— Какую купил?

— «Вольво».

— Красивые машины.

— А у тебя есть?

— Машина? Нет, конечно.

— Понимаю. Никакого имущества. Счастливчик ты.

Расположившись — Катон на кровати, Генри на стуле, — они смотрели друг на друга. Они были друзьями в школе, потом, менее близкими, в студенческую пору, хотя учились в разных университетах, и Катон был немного младше Генри. После отъезда Генри они какое-то время переписывались, но недолго. Обстоятельства сделали из очень замкнутых мальчишек союзников — против общих врагов: отцов и Сэнди. Союзников безупречных, ни один не стремился к лидерству. Их крепко связывало детство, а не какое-то особое сходство характеров или единство взглядов. Они не слишком искали общества друг друга, но, встречаясь, радовались, живо интересовались делами и прочим.

— Я был очень огорчен, узнав о Сэнди, — сказал Катон, — Написал твоей матери. Это ужасно.

— Да, ужасно, — кивнул Генри, оглядывая комнату, — Значит, съезжаешь отсюда. Мне нравится, что ты стал священником. Как к этому относится твой отец?

— Он в ярости.

— И куда ты пойдешь?

— Не знаю.

— Что это за место? Твой француз назвал его Миссией. Обращаете в свою веру?

— Не сказал бы! Просто занимаемся социальной работой.

— Не попробуешь обратить меня?

— Такого циника, как ты?

— Значит, помогаешь людям? Это хорошо. Знаешь, в какой-то степени я завидую тебе.

— А ты чем собираешься заняться? Станешь помещиком, похоронишь себя в деревне?

— Нечего насмехаться.

— Я не насмехаюсь. Почему бы не заняться поместьем, оно требует хозяйской руки. Что ты поделывал все эти годы? Я даже не знаю, куда ты отправился после Стэнфорда.

— Да в захолустье на Среднем Западе. Преподавал безмозглым американским недорослям историю искусства.

— Еще не женился, Генри?

— Нет. Жил a trois[21]с американской женатой парой. Я тебя шокирую? Полагаю, священников ничто не способно шокировать. Знаешь, не могу видеть тебя в этом черном балахоне. Я думал, ваш брат ходит в приличном костюме.

— Большинство так и делает. Я оригинал. Написал какие-нибудь книги?

— Книги? С чем это едят? Ладно, пишу одну. О художнике по имени Макс Бекман. Ты о таком и не слыхивал, это в порядке вещей. Название будет «Вопль или зевота», есть такой ранний рисунок… это знать не обязательно. Так, значит, ты священник.

— Ты никогда не увлекался живописью.

— Я изменился. Это все Америка. Тебе не кажется, что я стал говорить с акцентом?

— С американским? Ну, если только с легким…

— Мать так сказала… Она ответила на твое письмо?

— Нет, но Люций ответил.

— Люций. Господи! Не обращай внимания. Вообще-то я ненавижу живопись, всех великих старых мастеров — это такая самонадеянность, такое довольство собой; работы Бекмана покончили с этим, зевота превратилась в вопль. Мне нравится присутствовать при конце, нравится картина разрухи — вроде той, что тут у тебя за углом. Я — сокол, наблюдающий за всем этим. Катон, я так рад, что нашел тебя, совершенно не с кем было поговорить. Не выразить, какой кошмар дома, сущий кошмар…

— Да… скорбь твоей матери…

— А еще ко всему… ох, этот проклятый нахлебник Люций Лэм… и поместье… слишком оно большое… меня тошнит с момента возвращения, тошнит…

— Давно ты вернулся?

— Три-четыре дня назад. Она ждет, что я буду делать. Думаю, хочет, чтобы я уехал обратно в Америку.

— Не может этого быть.

— Я ей отвратителен, такой живой и такая противоположность Сэнди.

— Она любит тебя, ты наверняка ей ужасно нужен.

— Что ж, тем хуже.

— Генри… прости, что спрашиваю… но что ты действительно чувствуешь… к Сэнди?

Генри помолчал. Потом ответил:

— Я счастлив, абсолютно счастлив.

— Генри, нельзя же…

— Только без поповских штучек, пожалуйста.

— Ради себя самого и…

— Откуда мне знать, что я чувствую? Я мог бы сказать, что впервые в жизни ощутил себя свободным, но что, черт возьми, это значит? Конечно, я доволен. Но это даже не важно. Я готов взорваться, совершить насилие, что-нибудь уничтожить. Я убил Сэнди. Кого я убью следующего?

— Тебе нужно время, — сказал Катон. — Ты еще не оправился от потрясения. Наверняка есть масса практических дел. Ты должен утешить мать и плюнь на переживания.

— О'кей, плюну. Но утешить ее нелегко. Мы даже не разговариваем.

— Но ты останешься там? Ты мог бы пойти преподавать…

— Здесь меня никогда не возьмут на преподавательскую работу, ни малейшего шанса, я не гожусь для этого. Остается сидеть в библиотеке дома в Лэкслиндене и мыслить. Только и мыслитель из меня никакой.

— У тебя есть твоя книга.

— Да. Только вот… в действительности это не книга, а художник, и даже не художник, а человек, и он давным-давно умер. Я — ничто.

— Это начало мудрости[22].

— Твоей мудрости, не моей. Я вроде того парня у Достоевского, который сказал: «Если Бога нет, то какой же я после этого капитан?»[23]А я даже не капитан. Но, скажи, ты действительно веришь в Воскресение и Деву Марию? Это как оказаться в прошлом.

На лестнице послышались мягкие шаги, и дверь приоткрылась. Это был Красавчик Джо.

Катон вспыхнул, вскочил на ноги.

— Заходи, это… Заходи… Это Джо Беккет, один из моих… Знакомьтесь: Джозеф Беккет, мистер Маршалсон.

— Здравствуйте, сэр, — поздоровался Джо с видом скромным и почтительным.

— Привет, — с улыбкой сказал Генри, оценив манеры паренька.

Катон никогда прежде не слышал, чтобы Джо называл кого-нибудь сэром. Возможно, это была шутка.

— Джо, не мог бы ты подождать внизу? Мистер Маршалсон сейчас уходит и…