Дорога в декабре - Захар Прилепин

— Я уж понял, понял, по глазам узнаю их непримиримую породу, — отмахнулся Аркадий Сергеевич. Голос его был нарочито груб и громок.

Аркадий Сергеевич уселся за стол, а Саша все смотрел на его губы — тем более что губы как-то неустанно шевелились, даже когда сам Аркадий Сергеевич молчал. То он читал губами меню, то просто перебирал ими — словно хотел найти подходящее для зачина слово и, попробовав на вкус несколько, не умел отобрать самого нужного.

И пахло от него — сквозь одеколон — каким-то тяжелым запахом, словно он только что был в конюшне.

На вид он казался старше Безлетова. За пятьдесят, наверное, ему было.

— Отобедаешь? — спросил Безлетов.

— Не, я вот коньячку с бутербродкой, — ответил Аркадий Сергеевич, откладывая меню. — Будешь коньячок? — спросил он у Саши.

— Обязательно.

Бутерброды и коньяк принесли быстро. Четыре лодочки с красной икрой лежали на тарелочке, коньяк был в больших бокалах.

— В России от добра добра не ищут, но ищут от беды — беду, — сказал Аркадий Сергеевич, выпив. Обращался он исключительно к Саше — Безлетов все это, видимо, уже слышал. — Пока мы сами этого не поймем — ничего не изменится, — продолжил Аркадий Сергеевич, ловя глаза Саши, но тот был по-прежнему зачарован губами собеседника. — Мы с тобой куда большие соратники, чем, например, я и Алексей свет Константиныч. Потому что мы с тобой — оба! — патриоты. Для нас и Жуков — святое имя, и Деникин — святое. А Безлетов чуть что начинает пальцы ломать — тот ему одним нехорош, этот другим плох.

— Да все хороши, — отмахнулся Безлетов, хотя и без раздражения вовсе.

— Все тебе хороши, конечно, — в свою очередь отмахнулся Аркадий Сергеевич. — О чем с Безлетовым разговор ни заведи, — вывернутые губы вновь нацелились на Сашу, — он во всем будет ковыряться, как аллергик на званом обеде. А для нас история Родины нашей — вся дорога. Да, Саня?

Саша даже не кивнул, но Аркадий Сергеевич удовлетворенно подтвердил:

— Вот так-то, — и съел бутерброд при этом. — И всю эту мерзкую ломку, что затеяли в свое время горе-реформаторы, мы оба с тобой ненавидим. А я еще в отличие от тебя на баррикадах был в одном приснопамятном году, среди прочей красно-коричневой сволочи. И по мне из танков стреляли! И я, Саня, до сих пор не простил им этого. И будет еще время — сквитаемся. Но не сегодня. Потому что сегодня — нельзя.

— Кто так сказал? — спросил Саша для того, чтоб хоть как-то поддержать разговор. Ему, по правде, было все равно, кто так сказал.

— Раскрой глаза и увидишь сам, Саня, — влюбленно суживая глазки, ответил Аркадий Сергеевич. — Россия не вынесет еще одной ломки — сама разломится на части — и уже никаким совком ее не собрать тогда. Что еще держит всю это громадину на полконтинента, посуди сам? Ни общего Бога, ни веры в будущее, ни общих надежд, ни общего отчаянья — ничего нет, ни одной скрепы! Только власть! Да, да, Саня, вижу твое негодование, — Саша в это время любовно смотрел на бутерброд с икрой. — Но это правда. Дурная, косноязычная, лживая — но все-таки хоть немного русская, хоть чуть-чуть вменяемая. Там хорошие есть мужики, Саня, они все понимают, все. Мужики, которые колхозы поднимали своими руками, заводы возводили — вот те самые, старой закваски — они все постепенно вернулись во власть. Они потихоньку, понемногу выправят все, вылезут из ухабины и нас вывезут, Саня… А если вы… — Аркадий Сергеевич выпил еще немного и какое-то время сидел, сжав крепко зубы. — Ну а потом вас, конечно, используют, как пугало, — сказал он. — Чтоб русских детей пугать. И еще как-то используют. Только и делают, что используют. Хрен его знает, кто вам только деньги платит. Кто вам платит-то?

Саша вдруг зевнул, глядя в глаза собеседнику, и, выдохнув, ничего не ответил.

— Саня, я вижу тебя — так вот, лицом к лицу — первый раз в жизни, — сказал Аркадий Сергеевич, перейдя почти на шепот. — Но мне кажется, что я одну вещь в тебе уже понял. Тебе хочется, как в детстве, — быть ни в чем не виноватым.

— Хочется. И я во всем прав.

Аркадий Сергеевич замолчал и долго жевал губами. Безлетов доедал свое второе, ловко орудуя ножом и вилкой.

— В чем именно? — спросил наконец Аркадий Сергеевич.

— Например, в том, что сегодня «революция» и «Россия» — это равнозначные и равновеликие понятия. Россия немыслима больше вне революции и без революции.

— А еще в чем?

— В том, что от вашего поколения не останется и слова, которое можно за вас замолвить. Труха гнилая вы.

Аркадий Сергеевич и Безлетов переглянулись и засмеялись. Безлетов смеялся, словно кто-то мыл стекло. Смех Аркадия Сергеевича был похож на частый хрип. Саша тоже засмеялся.

— Как вы все остоебали, — почти нежно сказал он и встал из-за столика.

Он бродил, странно гримасничая и иногда разговаривая вслух, по центру города. Горели фонари, матово сияли витрины, откуда-то все время раздавалась музыка, из раскрытых машин, из красивых дверей кафе. Яркие ночные девушки шли парами и по одной, иногда — с кавалерами. Кавалеры бродили по одному, по трое, иногда — с яркими девушками.

«Я мрачный урод, — думал Саша спокойно. — Я могу убить. Мне не нужны женщины. У меня нет и не будет друзей».

«Нет, ты правда урод, Саша, — разговаривал он сам с собою. — По кой ты взял у матери деньги? Ты сапоги видел ее? Она в обносках ходит третий год, а ты деньги у нее берешь. Взял бы и заработал, а?»

«И при этом он “Отче наш” советует читать Безлетову, святоша», — брезгливо вглядывался Саша внутрь себя.

«Черт, откуда у них столько денег? — привычно дивился Саша на дорогие машины, из которых выходили молодые люди в хорошей одежде. — Одна эта машина стоит столько, сколько мать моя не заработает за сто сорок лет. Она что, плохо работает?.. Или я опять задаю глупые вопросы?»

От нечего делать Саша зашел в ночной супермаркет. Передвигался там, зачарованный, от прилавка к прилавку.

Смотрел на рыб, редких даже для учебника зоологии. Рыбы лежали в масле, как драгоценные металлы. Креветки, осьминоги, омары, кальмары, раки, медузы и мидии в таком количестве, словно их разводят в местном водохранилище, и не ловят уже, а черпают сачком из воды, расплодившихся до неприличия. А после не знают, под каким соусом подать.

И еще сыры, откуда-то из кладовых, подвалов и подполов читанных давным-давно сказок. Сыры, ароматные, как самые лучшие и молодые женщины. Такой сыр нельзя есть, к нему нужно прижиматься щекой и плакать.

Мясо, неприлично много мяса, озвереть просто, как его много. Такое голое, обнаженное мясо подобает видеть на природе, при свете костра, когда ты сам убил, забил, затравил зверя, — только тогда кровавый, беззащитный, лишенный шерсти и шкуры вид мяса хоть как-то оправдан. А тут — оно лежит на виду… Чем мы его заслужили?..

И ожерелья голых кур, и длинные, даже без голов и перьев, надменные гуси.