Пенелопиада - Маргарет Этвуд

Остальное я узнала со слов Эвриклеи: та охотно рассказывала обо всем происшедшем любому, кто пожелает слушать. Сначала Одиссей — все еще переодетый нищим — дождался, пока Телемах установит двенадцать топоров, а женихи вдоволь намаются с его знаменитым луком. Затем он сам взялся за лук, пустил стрелу через двенадцать колец (и тем самым во второй раз победил в состязании за мою руку), той же стрелой пронзил горло Антиною, после чего явил свое истинное лицо и нашпиговал женихов стрелами, а потом добил мечом и копьем. Правда, ему помогали Телемах и два верных пастуха, но это не умаляет его подвига. У женихов было несколько копий и мечей, которые пронес в пиршественный зал изменник-козопас Меланфий, но никакое оружие не помогло им избежать справедливой судьбы.

Эвриклея рассказала мне, как женщины дрожали за запертой дверью, прислушиваясь к доносящимся из залы крикам, треску ломающихся скамей и столов и стонам умирающих. А потом она живописала тот кошмар, который Одиссей с Телемахом учинили после сражения.

Одиссей призвал ее и велел назвать тех служанок, которые, по его выражению, «порочили его честь». Он заставил этих девушек вынести во двор тела женихов, — среди которых были и тела их возлюбленных, — а затем оттереть полы от крови и грязи и вымыть дочиста уцелевшие столы и скамьи.

Затем, продолжала Эвриклея, он приказал Телемаху изрубить служанок мечом на куски. Но мой сын, стремясь показать отцу, что он уже взрослый и у него есть свое мнение, — в таком уж он был возрасте, — предпочел казнить девушек другим способом: он повесил их на корабельном канате, всех вряд.

Покончив с этим, сообщила Эвриклея, не скрывая злорадной усмешки, Одиссей и Телемах отсекли этому гнусному козопасу Меланфию уши, нос и детородные части и бросили их псам, не обращая внимания на вопли обезумевшего от боли страдальца.

— Нужно было примерно наказать его, — пояснила Эвриклея. — Другим наука будет.

— Но кого из служанок… — выдавила я, уже обливаясь слезами, — … кого из служанок они повесили?

— Госпожа моя, девочка моя милая, — зачастила Эвриклея, предчувствуя мое недовольство, — он же сначала хотел всех перебить! Пришлось уж мне выбирать, а иначе всем бы конец пришел!

— Кого? — повторила я, пытаясь взять себя в руки.

— Всего двенадцать, — пробормотала она. — Тех, что дерзили. Тех, что передо мной драли нос. Меланфо Нежные Щечки и ее товарок… всех этих негодниц. Всех этих шлюх поганых.

— Значит, тех, над которыми надругались? — воскликнула я. — Самых молоденьких? Самых красивых?

Моих лазутчиц в стане женихов, добавила я про себя. Моих помощниц, трудившихся вместе со мной по ночам над этим злосчастным саваном. Моих белоснежных гусочек. Заряночек моих, моих голубок…

Кого мне было винить, как не себя? Я ведь не посвятила ее в свои планы.

— Да они же совсем распоясались! — принялась оправдываться Эвриклея. — Ни к чему царю Одиссею такие наглые рабыни. Все равно он никогда не смог бы им доверять. Ну же, девочка моя, давайте спустимся в залу. Муженек ваш там уже ждет не дождется.

Что мне оставалось? Моих милых девочек уже было не вернуть — никакими слезами, никакими стенаниями. Я прикусила язык. Странно, что язык еще уцелел, — столько раз мне приходилось его прикусывать за все эти годы.

Со смертью не поспоришь, сказала я себе. Помолюсь за них, принесу жертвы их бедным душенькам. Но только втайне, а не то Одиссей заподозрит в предательстве и меня.

Не исключаю, что на самом деле все могло быть еще ужаснее. Что, если Эвриклея прознала о моем договоре со служанками — о том, что я велела им шпионить за женихами и притворяться их сообщницами? Что, если она указала Одиссею на них от досады, что я скрыла от нее свою затею, и от страха утратить свое звание вернейшей из рабынь?

Но мне так и не выпало случая допросить ее с пристрастием — даже здесь, под землей. Она вечно нянчится с какими-то мертвыми младенцами — у нее их десятка полтора на руках. Радуется, небось, что уж они-то никогда не вырастут. Всякий раз, как я подхожу к ней и пытаюсь завести разговор, она отвечает одно и то же: «Не сейчас, девочка моя. Видите, у меня все руки заняты! Ох, да вы только взгляните, какие они пусечки-лапочки! У-тю-тю-шеньки мои!.. У-тю-тю!..»

Так я ничего и не выяснила.