Разоблачение Тисл Тейт - Кейтлин Детвейлер

– А мне кажется, твоя мама этого хотела бы.

Он говорит так тихо, что я не уверена, что правильно его расслышала. Я надеюсь, что ослышалась.

– Что ты сказал? – переспрашиваю я.

Наверное, это мазохизм, но мне очень нужно снова услышать его слова.

– Твоя мама. Могу поспорить, она хотела бы вернуться к тебе. К нам. Если бы могла.

– Даже не смей ее впутывать.

За пару секунд я буквально выпрыгиваю из кресла. Я сейчас понимаю, что едва ли знаю ее. Не стоит этого делать, но я оборачиваюсь и снова смотрю на фото, и на этот раз, видя нас с мамой рядом, таких счастливых, улыбчивых, беззаботных, я с трудом могу держать себя в руках. Я чувствую, как к глазам подступают слезы, но расклеиваться нельзя, только не сейчас. Я должна проговорить эти вещи, пока они не прожгли во мне дыру изнутри.

– Но только не надо говорить, что мама выбрала бы твою концовку. Мама вообще в жизни не согласилась бы на такую авантюру. Она сразу сказала бы, что это неправильно. Знаешь, что, по-моему, сказала бы мама?

– Ты не понимаешь, – шепчет папа, качая головой.

Я должна остановиться. Наверное. Но я иду до конца, не обращая на отца внимания, я продолжаю:

– Думаю, она сказала бы… «Если уж мне приходится через это проходить, если ты втянул меня в эту историю, тогда, по крайней мере, за мной должно быть последнее слово». А еще она сказала бы нам, что не вернется. Никогда. Так что нам обоим лучше просто принять этот факт и двигаться дальше.

Я так зла, что буквально не вижу комнаты вокруг себя. Не вижу ни полок, ни компьютера, ни письменного стола. И разумеется, я не вижу лица своего отца. Люси скачет у ног, но я отталкиваю ее и, спотыкаясь, выхожу в коридор, как слепая, а оттуда иду вверх по лестнице и в свою комнату.

«Этого хотела бы твоя мама». Он провел с ней почти двадцать лет, а я всего три. И все же она моя мама. Она защитила бы меня. Действовала бы исключительно в моих интересах, не в своих, не в папиных. Я должна в это верить. Кроме этой веры, у меня ничего нет.

Единственное хорошее, что можно извлечь из ранней смерти родителя, когда ты сам еще ребенок, – это возможность до конца жизни верить в то, что ушедшие мама или папа были бы чудесными родителями. Самыми лучшими, самыми любящими, людьми, способными оказать любую поддержку, потому что у них при жизни не было шанса вас подвести.

Не знаю уж, сколько я кручу в голове эти дурацкие мысли, две минуты или два часа, но вдруг слышу протяжный громкий звук, как будто металлом скребут по крыше. Я бегу по лестнице к кухонной двери, которая ведет на задний двор.

– Пап?

Он стоит на лестнице и бьет по водосточному желобу большой ржавой кувалдой. Я не видела, чтобы он делал что-то по дому… Наверное, ни разу за всю жизнь. Если не считать того, что он каждое лето обклеивает скотчем блоки кондиционера, чтобы они крепче держались.

– Пап, ты что здесь делаешь?

Я мгновенно перестаю злиться, но только из-за того, что вся эта сцена так неожиданна и смехотворна. И еще потому, что папа находится метрах в шести от земли. Спорить с такой высоты – не самая мудрая идея.

– На сегодня обещали дождь, а я обратил внимание, что этот чертов водосток совсем разболтался. Я пытаюсь загнать обратно гвоздь, чтобы он не отвалился под натиском воды.

– А почему ты не попросил отца Лиама о помощи? Он с такими вещами легко справляется.

– Я и сам могу, Тисл, – громко говорит папа, подвигаясь на лестнице так, чтобы ему было меня видно. – Мне надо было переключиться на что-то, чтобы даже не думать о книжке, поэтому я вышел сюда, на воздух, и заметил тут проблему. Весь дом начинает разваливаться на части. Заметила поручни на лестнице? Наверху они уже кренятся вбок. И на полу в ванной плитка треснула.

В последние месяцы папа мягко (а иногда и более настойчиво) начал намекать на то, что хочет дом побольше, поновее и за чертой города. Хочет смену пейзажа. Но я эти разговоры каждый раз пресекала. Я не брошу Лиама и не оставлю мамин дом. Даже когда я поступлю в колледж и уеду, мой дом все равно будет именно здесь.

– Дом в порядке, и вообще, у нас есть деньги, чтобы оплатить профессиональный ремонт.

– Не нужны мне профессионалы. – Папа снова начинает стучать кувалдой, на этот раз еще сильнее. Создается впечатление, что своими действиями он скорее полностью свалит желоб с крыши, чем каким-то чудом пришпилит его обратно. – А когда мы сдадим рукопись, у меня освободится много времени на то, чтобы перейти к другим проблемам и сделать хотя бы временный ремонт.

Водосток начинает трястись. Я делаю шаг назад, чтобы, если что, не оказаться прямо под ним.

– Пап, ну, серьезно. Кажется, делу ты совсем не помогаешь.

– Тисл, умоляю. Пожалуйста, дай мне закончить.

– Я просто говорю, что, кажется, он сейчас…

И будто бы под влиянием моих слов в этот самый момент водосточный желоб срывается с крыши с ужасным оглушительным звуком, который, без сомнений, слышит вся улица. На секунду, две, три он задерживается в воздухе, как будто его каким-то чудом подвесили, а потом по спирали падает на землю.

Прежде чем я нахожу в себе силы закричать или двинуться с места, я вижу, как лестница, пошатнувшись, теряет опору и начинает падать. Папа хватается за крышу, его руки отчаянно ищут, за что зацепиться. Но пальцы соскальзывают, и вот он уже в воздухе, руки и ноги хаотично мелькают у меня над головой.

А еще раздаются крики. Его и мой или нас обоих. Я слышу, как тело ударяется о землю, хруст костей на бетонном полу внутреннего дворика, и думать в этот момент я могу лишь об одном: «Вот я и стала сиротой».