Дорога в декабре - Захар Прилепин

Встретил Матвей.

Обнялись.

Оба немногословны были.

— Достал? — спросил Матвей.

— Достал, — ответил Саша.

— Хороший ствол?

— Убьет.

— Мы передадим его нашей проводнице. Она спрячет у себя. Тебе отдаст уже в Риге.

— Я до Риги поеду?

— А докуда же?

— А кто меня пустит?

— У нас есть «левый» паспорт и билет на имя… обладателя паспорта. Так что теперь у тебя имя другое… Вот, держи… Запомни, как тебя зовут. Документы нормальные, — добавил Матвей, видя несколько озабоченное Сашино лицо. — А ты что, предпочел бы с поезда прыгать? Между столбов, летящих навстречу?

— Не знаю, — ответил Саша, отметив мысленно, как органично Матвей употребляет в речи причастия. «Кажется, “летящих” — это причастие…»

— Тем более маршрут Санкт-Петербург — Калининград, проходивший через Латвию, по инициативе лабусов упразднен. Нет теперь такого поезда. И убытки они от этого терпят колоссальные. Как мы их все-таки напугали тогда, с захватом башни…

Прошлись по вечерней московской улице. Навстречу быстро двигались многочисленные люди. Саша со странным удивлением думал, что если бы они узнали, о чем говорят двое этих молодых людей, то…

…то что бы?..

«Удивились бы, наверное… оглядывались бы…» — подумал Саша.

— Вот домашний адрес… объекта… вот рабочий. И телефоны есть. Обратный билет у тебя уже есть, но это уж как ты сам решишь. Как все пройдет… Можно ли будет ехать так… открыто.

Пошел снег. Падал прямо — ветра почти не было. Снег напоминал кардиограмму умирающего — ровные линии иногда резко ломались, а потом снова тянулись жестко и тихо, до самого асфальта.

Было ощущение, что возьмут немедленно, сразу при входе в поезд. Случится что-то нелепое и глупое, например, проводница, усталая женщина в синих одеждах, взглянув в паспорт, скажет брезгливо: «Да это же не ты! Ты — Саша Тишин! Паспорт поддельный! Посмотрите на него, люди! У него паспорт поддельный!»

Но проводница ничего не сказала.

Он забрался на верхнюю полку в своем купе, причем долго раздумывал, снимать ли ботинки — все равно сейчас придут и арестуют, придется опять надевать.

Ствол, переданный Сашей Матвею, теперь лежал в межпотолочном пространстве туалета нерабочего тамбура, в другом конце поезда. Саше сообщили лишь имя проводницы и номер ее вагона, сказав, что подойти за стволом нужно незадолго до Риги, за полчаса где-то. Она все отдаст после условленного вопроса.

Саша лежал и думал, как же она будет передавать ствол — ведь там люди везде ходят, заприметят, что проводница сует парню какой-то сверток.

Открылась дверь в купе, Саша посмотрел на вошедшего мужчину широко раскрытыми глазами, тот даже огляделся с сомнением, кинув взгляд себе на грудь и на плечи — не измазался ли чем.

Саша поспешно отвернулся, выругал себя. Но когда вошел следующий пассажир, снова не сдержался и посмотрел. Опять мужчина.

«Может, оперативники собираются?» — подумал он.

Стал искоса разглядывать их, желая обнаружить признаки принадлежности к спецслужбам. Признаки, конечно, находились.

Спустя несколько минут Саша отвернулся к стене, измученный всем этим.

Кто-то вошел еще.

А потом поезд тронулся.

Саша видел, как уплывает Москва, скучная и снежная.

Проверили билеты, снова никто не закричал, что в вагоне едет убийца под чужим именем. Паспорт вернули. Саша чуть было не спросил: «И всё?». Лежал, с усилием не открывая глаз, стараясь ни о чем не думать, тем более о предстоящем. Главное было — доехать. Доехать, и все.

«Доехать», — повторял он. И нервно заснул, просыпаясь иногда, мутными глазами оглядывая находящихся в купе и потом снова засыпая.

Поезд двигался — будто тянули жилу. Вот-вот лопнет она, и раздастся внутри отчаянная боль, и взорвутся сосуды в глазах.

…Или не жилу, а — нерв из больной десны, из дупла, — и вслед за нервом тянулась вся голова больная, с озверевшими глазами, словно нерв разросся корнем, забравшись в глубь черепа, опутав мозг, и в самую кость черепную въелся. Рвани на себя нерв, и вся голова рассыплется.

Саша крутился на верхней полке. Чувствовал, что в его теле много костей, — все время локти мешали, колени, позвоночник; хотелось распасться и лежать мягким студнем.

Не рассыпался, встал злой, весь состоявший из жил и костей, курил в тамбуре. С силой выдыхал дым в стекло. Дым рассеивался, проявлялось в полутьме лицо — сделанное из цельного куска.