Мой милый Фантомас (сборник) - Виктор Брусницин

— Вы меня где нашли? — Голос очутился потухший, пришлось откашливаться, вместе с кашлем образовался незнакомый привкус во рту.

— В коридоре. Перенесли сюда.

Пострадавший пристально окинул взором помещение. Похоже на ту комнату с вышивкой: кровать, тумбочка. Однако огромное зеркало отсутствовало. Он грозно воззрился в «прическу».

— Вас зовут Матрена Игнатьевна?

Во всей позе гражданки сквозило недовольство высшей фазы:

— Вы очень ошибаетесь! Я — врач, Калерия Галактионовна, а Матрена Игнатьевна — сестра-хозяйка. И больше на ваши вопросы отвечать не собираюсь, тем более позволять устраивать здесь эти… эти…

— Где Докучаев? — вызывающе внедрился Андрей Павлович.

— Повторяю, я не стану отвечать на ваши вопросы! Разговаривайте с главным! И то… грандиозно сомневаюсь. Тем более что вы проникаете таким варварским способом. И не утруждайтесь трясти перед носом вашим удостоверением. Не на тех напали…

— Где та женщина? Идемте к ней. — Андрей грозно вперился в визави.

— Какая женщина? Прекратите сию же минуту!

— Которая вышивала. Или мужчина? Там была живая картинка.

— Что вы мелете! Вас однозначно надлежит поместить в другое отделение. И мы это провернем.

Петр перепугано вмешался:

— Андрей, тебе, право, надо придти в себя.

Следователь охлопал себя, прорычал:

— Где мой пистолет?

— Ах, еще и пистолет? — уже переполошено взвизгнула врач. — Вы совсем не понимаете, что осуществляете! Вы не представляете последствий!

За дверью раздались стремительные шаги, в комнату размашисто вошел сухонький очень морщинистый мужчина в цивильном костюме, убоговолосый и седой, притом из нагрудного кармана торчала пластмассовая, но обжатая инкрустированной жестью расческа; за ним, противно шаркая, семенил тоже возрастной товарищ в белом халате, несоразмерно кудрявый и смоляной.

— В чем антрекот? — угрожающе воскликнул первый.

— Скандал! Грандиознейший, — поделилась с жутью мадам и прижалась к уху гражданина.

По мере осведомления у того натурально поползли вверх глаза, кучерявый, что тоже прильнул к паре, уже через первые фразы, произнесенные, кажется, отнюдь не по-русски, откинулся и, закрыв глаза и изобразив высшую меру негодования, застонал.

— Можете объяснить, что все-таки здесь происходит? — окончательно без агрессии сунулся Андрей.

Начальствующего дяденьку перекорчило, тон не предусматривал малейшую апелляцию:

— Соблаговолите молчать! Хотя бы на это вы способны?…

Через десять минут все пятеро сидели в весьма непримечательном кабинете. После набора номера телефона (характерно, что на другом конце провода трубку взяли споро) и фраз: «Василий Дмитриевич, у нас превосходное чепэ. К нам пробрались… Представьте себе, представители органов… А я вас предупреждал», — он непочтительно сунул трубку Соловьеву.

— С вами будут говорить из горкома партии.

Тер лоб, пока Андрей слушал истерическое:

— Вы что творите, собственно, какого рожна… Кто ваш начальник?

После ответа Андрея следовало зловещее:

— Вы у меня потанцуете… Вас сейчас же посадят в машину. Чтобы духу там не было! — Отлично представилось, как невидимый товарищ жесточайше хлопает трубку о рычажки.

Андрей, уже смятый окончательно, попытался было вмонтировать:

— Поймите, пистолет — это подсудное, в сущности, дело. Я не представляю, как явиться.

Ответ был жёсток:

— Еще не настрелялись? Ну так в молоко как раз угодите. В кислейшее, уверяю.

Через пять минут Соловьев и Тащилин в молчаливой удрученности качались в фешенебельной «Волге» по тряской дороге прочь от коварного заведения.

* * *

Андрея Павловича Соловьева временно отстранили от всех дел, отправили в отпуск. Его уважаемый начальник, фронтовик подполковник Ушаков бубнил с несвойственным раздражением:

— На кой тебя сунуло — предупреждал же. Молодые, нахрапистые… — Оседал: — Поезжай куда-нибудь, отдохни — похлопотать насчет путевки? В конце концов ты два года никуда не выбирался, я пока все попытаюсь утрясти. Однако… ох и каша… Да, относительно пистолета. Нашелся на территории. Ты, видать, выронил, когда тырились в кустах. В общем, отдохни.

Происшествие повлияло на Андрея значительно: он стал тих, озабочен, едва ли не пуглив. И не начальственная выволочка и производственные дела, кажется, тому споспешествовали, притом что Андрей понимал — собственно, были конкретные шепотки — его вообще в органах оставили благодаря заслугам почившего отца. Скорей история в Лощинках. Вот характерная сцена. Поначалу парень сторонился всех кроме Надюшки, однако Петр и Марианна, соболезнуя искренне, напросились в гости. Судачили на общие темы сперва, но естественно свернули к экстравагантности. Андрей умеренно и нехотя высказывался, однако быстро охмелев — прикладывался он в поругание правил интенсивно — разжился бликами в глазах и, хоть в основном помалкивал, пристально следил за азартными приятелями. Коснулись бреда Михаила Семенова, в частности его невесть откуда взявшегося французского и пения, высказывали предположения одно отвесней другого. Марианна возьми да выскажись задумчиво: «А может, Герасим в Михаила переселился?» Андрей побагровел, глаза остановились, охватил ладонью подбородок (сверкнуло воспоминание, как Миша душил его, настаивая: «Не Антей это — Герка. Переселение душ. Отметь в книжечке, офицер»), ляпнул гневно:

— Через жопу что ли?!..

Девушки испуганно впялились, Петр тоже удивленно воззрился, тут же деликатно отомкнул взгляд и поджал губы.

А перед сном, гости разошлись, Андрей чистил зубы, вдруг уставился хмельно и тягуче в зеркало и осознал, что он, мутноглазый, неприятный, с щеткой во рту, непроизвольно, бессмысленно мычит ту самую Мишину мелодию. Щетка выпала, печально звякнула в умывальнике. Андрей умолк и замер. Затем вяло сел на край ванны, измождено обрушил взгляд в пол и… заплакал.

Так оно и произошло, укатил старший лейтенант Соловьев в санаторий. Страшно читал, прилежно соблюдал экскурсии и прочие мероприятия и, признаем, отмок. Восстановился в делах, трудился зверски, но о деле… хм… ну да Фантомаса, чего там ловчить, даже не заикался. Впрочем, это на производстве. В общем, это уже выяснится через несколько лет, Андрей Павлович насовсем оказию не оставит: не сможет простить себе слезы в ванной, наконец, реализуется воспитание отца, склонного доводить дело до конца.

Пример привести, встреченный Марианной Герасим не оставлял. Ну что за наваждение? Надо сказать, и раньше мелькала мысль, теперь после девушки окрепла. Братья Самотновы. Может, в самом деле братья — чуете, какая чувственная версия наклевывается? Не отсюда ли у никудышного пастуха вдруг взялись столь выдающиеся данные? И неизвестно, кто именно сгорел в клубе. Таким образом повстречаться приятельнице некто — обозначим, коль уж так сложилось, Гера Х — мог вполне. И даже очень славной получилась бы лазейка, что из ужасной клиники сбежавший пациент мог быть как раз этот ситуайен Х… По фото, которые отпечатал сыщик с изодранного плаката, сходство было сверить невозможно. Торкнулся в цирк, может, помнят, есть архивы? Нашлись старожилы с памятью. Даже обзавелся отчетливым фотопортретом. Нет, напарник на Герасима отнюдь похож не был. Где теперь, что — неизвестно, кажется, в тренеры по акробатике подался. А вот относительно падения история имела место суетиться. Любовная. Плелся некоторое время шепоток, что спустили Герасима с трапеции по ревности (это Гераська-то, селадон?…) Да, пел отменно. Между прочим, изрядно отчебучивал французские песни из репертуара Азнавура, Эдит Пиаф. Дальше домыслов тут категорически не трогалось…