О нем и о бабочках - Дмитрий Липскеров

Загрузив накопленное в свои «Жигули», в семь часов утра студент-архитектор припарковал легковушку на Лубянской площади и позвонил в звонок массивной двери. Через мгновение из-за угла здания появился прапорщик с погонами внутренних войск, а с ним два солдата. Дверь так и не открылась.

– Здесь машину ставить нельзя!

– Я с повинной! – сообщил Иратов. Его лицо оставалось бледным, но глаза горели решительностью мужчины.

– Все равно нельзя! Арестуем и вас, и машину.

– Ну, я для этого и здесь!

Двери открылись, в полтуловища появился молодой майор, небрежным взмахом белой ладони отпустил караул и предложил:

– Заходите, пожалуйста, товарищ Иратов.

Фокус отличный, действенный, особенно на молодняк, но валютчик его хорошо знал. Пробили номера «жигуля». Делов-то!

– Спасибо.

Его подняли на лифте на четвертый этаж и указали в правый от лифта коридор. Майор шел следом и четкими командами указывал путь:

– Правее… Прямо, правее…

Никогда еще Иратов не видел такой внутренней архитектуры. Коридоры не просто шли направо или налево, а были подобны некоему лабиринту. Человеку, впервые находящемуся в этом здании, явно должно было быть минимум не по себе.

– Стоим, – то ли попросил, то ли приказал майор. – Пришли, Арсений Андреевич.

Через минуту Иратов сидел напротив маленького человека с подполковничьими погонами, лицом зверька и рыбьими глазами. При всем своем неприятном обличье подполковник приветливо улыбался из-за огромного стола с черным селектором справа. С такой улыбкой обычно режут человека темной ночью… Также в кабинете находилась железная клетка со стулом с продавленной сидушкой.

– Сколько у вас там? – тихим голосом поинтересовался зверек.

Иратов сначала не понял:

– Что, простите?

– На какую сумму в чемоданах?

– В чемоданах? – Такого фокуса Арсений Андреевич не знал. Он не понимал, как за такое короткое время его машину отогнали и обыскали вдобавок. Максимум минут семь прошло… Ведь он же не арестован! – Я… Я точно не знаю…

– А вы приблизительно.

– Тысяч на восемьсот… Может, больше…

– Рублями?

– Валютой…

Было заметно, как напрягся подполковник. Нажав кнопку селектора, распорядился:

– Стенографистку и вещдоки по Иратову ко мне!

Оказалось, что за ним следили давно, но, видимо, Воронцова слово держала и прикрывала как могла.

Имя, фамилия, где и когда, вы же комсомолец – сотни вопросов за полчаса. Принесли чемоданы и до следующего утра считали деньги. Все это время подполковник периодически смотрел на него, будто сканировал мозг Иратова.

– Я с повинной, чистосердечно!

– Подождите! – прервал человек-рыба-зверек и опять глядел безмолвно, отхлебывая черный чай из стакана с подстаканником, на котором способом чернения по серебру был изображен Феликс Дзержинский.

– Восемьсот двадцать три тысячи, Вадим Иванович, – доложили.

– Рокотова за миллион расстреляли…

– Я же добровольно! – нервничал Иратов. – И это при Хрущеве Рокотова! Сейчас восемь дают, но за добровольное…

– Спокойно, Арсений Андреевич. Все выясним! То, что добровольно, – это хорошо. Но сидеть придется, так или иначе. А срок от вас целиком и полностью зависит. Кстати, почему у вас кличка Якут? Вроде не похожи вы на северного жителя! Пожалуйте в клеточку!

– Я обладаю информацией, за которую хотел бы остаться на свободе, – решился заявить явившийся с повинной.

Конвойный подтолкнул Иратова внутрь клетки, пристегнув одну руку студента наручниками к специальной металлической петле.

– Интересно, продолжайте!

– Есть ли у меня гарантии?

– Часы у вас новые? – спросил подполковник.

– Что? – Иратов не понял.

– «Ролекс»?

– Нет, «Шаффхаузен». Новые почти. – Он машинально поглядел на левую руку и увидел, что стекло часов разбито наручником, а золото браслета поцарапано.

– Вот гарантию на них вы можете получить! Но в Швейцарии!

Не хотел Иратов сидеть, хотя много раз представлял тюрьму – вся жизнь под хвост. Он рискнул, выпрямил спину и заявил:

– Больше восьми не дадите, а информацию я оставлю при себе!

Дальше началась долгая и мучительная возня, с угрозами, что родителей не пощадят, что Политбюро собирается вернуться к практике Никиты Сергеича – мазать таким гондонам лбы зеленкой… Держали в холодной камере, не давая спать завывающей тревогой, через неделю оповестили, что арестовали отца с матерью, что мать в предынфарктном состоянии. Дальше пошли очные ставки с сожительницами – студентками МАРХИ. Девицы приходили без макияжа, с прическами старых большевичек, комсомольскими значками на ужатых грудях. Одна громче другой заявляла, что понятия не имела о замаскировавшемся валютчике. Волейболистка Катька утверждала, что вообще не знает Иратова, так, в институте несколько раз видела, у нее все время тренировки; секретарь комсомольской организации института Шевцова, сгустив партийные брови, процедила, что уже некоторое время сама подозревает Арсения в преступной деятельности, поступили сигналы, готовили реакцию… Еще с десяток девиц выдали нечто похожее, но Иратов слегка улыбался, глядя на своих постельных подружек, точно зная, что под неказистыми советскими платьями и блузками их упругие попки и сиськи ждут своего обнажения из-под высококлассного итальянского нижнего белья, подаренного преступником Иратовым. Можно было попросить следователя, чтобы раздел весь этот комсомольский блядушник – и пошли бы барышни с ним по этапу для услады, за поощрение к преступлению. Но Иратов зла девчонкам не желал, а потому молчал. Что там взять с женщин с этих! Все бляди! Не требуй верности от блядей!

– И скольких ты, Якут? – поинтересовался подполковник.

– Что «скольких»?

– Оприходовал, что-что!

– Много, гражданин следователь, – признался арестованный. – Много.

От него долго и методично добивались сокрытой информации, но ничего не предлагали взамен, надеясь, что рано или поздно их проверенные методики развяжут студенту язык. Но прошла неделя, другая, потом еще месяц, а валютчик молчал.

А потом неожиданно предложили свободу – если информация более чем серьезная. Под честное слово подполковника.

Сие предложение и высиживал Иратов, похудевший от застеночных мучений и недосыпа почти вдвое. Не обрили наголо, оставили длинные волосы, в которых тотчас завелись вши, и мучили студента кровососы пострашнее, чем ночные тревоги. Будто по вскрытому мозгу бегали и впивались своими челюстями в его тяжелые мысли.

– Давайте уже, Иратов, – вздохнул подполковник Вадим Иванович. – Что там у вас за информация?