Режиссер - Александер Андориль

Он садится в машину, хлопает дверцей, барабанит пальцами по рулю.

— Что за черт, — бормочет он.

Позади грифельной доски, за невысоким заборчиком, окружающим стоянку, стоит настоящая лошадь. Она отделяется от массива густых ветвей. Тяжело ступает в сторону, ближе к деревьям, видно, как перекатываются мускулы на ногах.

Ингмар вспоминает, как Макс стоял перед машиной, спрятав ладони под мышками, и рассказывал, что его пригласили в Упсалу на роль Фауста, репетиции начнутся в октябре.

— Ты должен отказаться.

Лошадь поскальзывается на обледенелом склоне. Правая нога и бедро замирают в попытке предотвратить скольжение. Крупная лошадиная голова поворачивается в темную черноту деревьев, тело вновь обретает равновесие, резкими движениями лошадь пятится назад.

* * *

Ингмар, одетый в темно-серый свитер с белой изнанкой, берет на кухне чашку горячего молока и идет в столовую.

Гравюра Хогарта на стене отражается в оконном стекле. Она тянется через сад и дальше, в темное поле, будто водная горка-туннель, которую распрямили.

Ингмар просматривает свои прежние записи, когда в фильме должно было рассказываться о пасторе, который запирается в церкви и говорит Богу, что будет сидеть там до тех пор, пока Он не явится, — пусть даже это продлится целую вечность[2].

Ингмар знает: надо скорее взяться за сценарий, но про себя повторяет, что никакой спешки тут нет.

Надо успокоиться.

Надо ждать, идея придет сама, вкрадчиво прорастет изнутри.

Не чувствуя беспокойства, он переходит в другую комнату, кладет возле телефона граммофонную пластинку с «Симфонией псалмов»[3]и вдруг вспоминает светло-серую ночь в пасторской усадьбе рядом с больницей Софиахеммет.

Мать вернулась домой после отдыха в Дувнесе и злобно рыдала в своей комнате.

Ингмар лежал в кровати, но уснуть не мог.

Раздававшееся вдалеке постукивание — наверное, кто-то рубил дрова — увлекло его за собой, прочь отсюда, в глубь воспоминания.

Сквозь дверь мать кричит, чтобы отец не смел к ней входить. Его шаги рассыпаются по всему коридору, жалобный голос: «Что с тобой, Карин? Кай, милая, что с тобой?»

Внезапный грохот, крики, угрозы.

Снова шаги, туда и обратно, вялые всхлипывания матери.

С легкостью распускаемого вязания Ингмар проскальзывает в комнату младшей сестры, чтобы посмотреть, не проснулась ли она.

Та сидит в кровати, глядя прямо перед собой, на гобелен из Даларны.

Светящаяся кожа и испуганный рот.

Он садится к ней на кровать и играет с куклой Розенблум. Это молодой граф, который всех вокруг принимает за слуг. Он уговаривает крокодила помочь ему переправить через реку чемодан.

Нитти смеется в подушку.

Когда крокодил вместо того, чтобы взять чемодан, хватает его за ногу и тащит к воде, Розенблуму кажется, что это досадное недоразумение.

Вдруг половицы начинают скрипеть, шаги приближаются. Железный шарик катится по полу. Ингмар прячется за бельевым шкафом, в комнату тяжелой поступью входит отец, он садится на кровать и прислушивается, хотя вокруг тишина. Он молча кладет свою большую голову на колени Нитти.

Маятник тужится и сухо щелкает, но в деревянном тельце раздается лишь слабый резонанс.

Ингмар набирает цифру за цифрой, ожидая, пока диск вернется на место, слушает долгие гудки в трубке.

На том конце провода поднимают трубку. Тишина.

Отец откашливается и отвечает — как всегда.

Наверное, он сидит за письменным столом с фотографиями в рамках, в пиджаке, застегнутом на все пуговицы. Отец даже не подумал ослабить узел тонкого галстука, хотя в комнате никого больше нет.

— Я подождал до семи, чтобы вы успели отдохнуть полчасика после обеда, — говорит Ингмар.

— Вот оно что, большое спасибо. — Отец смущенно смеется.

Ингмар перестает грызть ноготь большого пальца и спрашивает, не заняты ли родители — может быть, у них гости или они смотрят передачу «Распростертые объятья» с Леннартом Хиландом.

— Я ведь не забыл поблагодарить тебя за телевизор? — говорит отец.

«Неужели он и вправду решил, будто я думаю, что он недостаточно поблагодарил меня», — написал Ингмар на полях романа, но не закончил предложение вопросительным знаком, а продолжил читать о внезапной тишине, что повисла вслед за его невысказанным ответом, о том, как края тяжелого воротника, похожего на цифру одиннадцать, отражались в окне столовой.

Отец откашливается. С шумом откидывается на спинку стула. Светским тоном сообщает, что утром из Анкары звонил Даг.

— Да? Как он там?

— Не знаю, — отвечает отец. — Похоже, твой брат доволен местом посольского секретаря, а вот ты…

— Я всего лишь хотел спросить про его ногу, — перебивает Ингмар, тотчас об этом пожалев.

— Я могу позвать мать, с Дагом разговаривала она.

— Не надо, — быстро возражает Ингмар. — Я бы еще с удовольствием побеседовал с вами.

В темном поле виднеется свет автомобильных фар, мягко льющийся через аллею.

Ингмар теребит обложку пластинки, краешек внутреннего конверта из пластика и спрашивает отца, решили ли они, где проведут лето.

— Наверное, снова будете снимать — как это называется — Сиденвальскую виллу?

— Да, — отвечает отец, думая совсем о другом.

— Ведь вам там понравилось?

— Наверное, да, — бормочет тот.

Ингмар лихорадочно чешет голову.

— Я так и думал.

— Раз нельзя выходить на взморье, то мне без разницы.

— Да, но мне тут кое-что предложили — как бы это сказать — летний домик на Торё, вы могли бы там пожить.

— Нет, — отвечает отец с улыбкой в голосе.

— Это прекрасно бы вам подошло.

— Спасибо, но…

Ингмар слышит, как отец встает, вытягивает телефонный шнур, приоткрывает дверь в кабинет.

Ингмар грызет ноготь, потом разглядывает его и снова принимается грызть.

— Наверное, скоро придет черед новому фильму, — говорит отец, пытаясь поддержать разговор, пока взгляд его скользит по изогнутой ширме, вдоль книжных корешков и по створчатым дверцам.