Моя жизнь на тарелке - Индия Найт

Я постоянно думаю о Роберте… точнее, о Роберте в туалете, где его загадочность проявляется ярче всего. Дело в том, что свои естественные надобности Роберт отправляет скрытно и незаметно, точно крайне конфузливый кот.

За восемь лет совместной жизни я ни разу не уловила момента, когда он это делает. Разумеется, я вовсе не жалуюсь — боже меня упаси устраивать из этой малоинтересной процедуры совместные шоу по примеру некоторых наших друзей. И ванна мне особого удовольствия не принесет, если Роберту в это время приспичит, да и нырять в облака освежителя воздуха по утрам тоже нисколько не улыбается.

И все же странно. Ведь восемь лет позади. И за все эти годы кошачья скрытность Роберту ни разу не изменила. Хм-м… Кошачья скрытность — это я в точку попала. А вот насчет естественных отправлений… Да случались ли они вообще? А вдруг Роберт — уникум, и мне давно следовало позвонить в Британскую медицинскую ассоциацию, и к нам прислали бы людей в белых халатах, чтобы провести анальные исследования…

Вж-ж-ж-жик. Видели? С трудом в поворот вписалась. Чуть не угробила машину, не говоря уж о себе и детях. Вот к чему приводят задние, в самом что ни на есть буквальном смысле слова, мысли. И ладно, если б по-матерински трогательные задние мысли: о памперсах, к примеру, или о креме для нежных детских попок. Нет, мои задние мысли — по-настоящему задние.

Временами я чувствую себя изолированной и одинокой, раздумывая, что же творится за матово-стеклянной дверью. Я совсем не знаю Роберта, и его туалетная загадочность — лишь один из признаков этого неведения. И раз уж мы подняли столь глобальные вопросы, давайте копнем глубже… Что у меня за жизнь? Опять утро хрен знает на что ушло; опять прыгнула за руль в пижамных штанах и драном свитере Роберта. Опять на косметику плюнула, а мне давно уже не четырнадцать, чтобы в 8.42 утра уповать на природную красоту. Ну вот, школьный двор полон, и все мамаши при полном параде. Опять. Здесь и Кармел — штукатурки многовато, зато лицо матовое-матовое. Здесь и Джейн — до чего ж хороша и непорочна (почти) в щегольском костюме и застенчиво-сексуальных туфельках. Сколько ее знаю, Джейн упорно худеет. В последнее время на нее без содрогания не взглянешь — дохуделась до катастрофического сходства с лесбиянками тридцатых годов.

Еще минута, максимум две, и здесь произойдет явление пижамных штанов народу.

А вот и Наоми, свеженькая, будто младенец в люльке, но я-то знаю, что в ее возрасте такого эффекта можно добиться только с помощью двухчасового maquillage.[1]

— Ма-а-а-а-а-а-м!

— Погоди, дорогой, не видишь, я паркуюсь.

— Ма-а-а-а-а-а-м!

— Я паркуюсь.

— М-М-М-М-А-А-А-А-М-М!

— Заткнись, Чарли. Я паркуюсь! Не заткнешься — ноги переломаю.

Вот вам еще одна ненормальность моей жизни. Разве идеальные мамочки разговаривают так со своими чадами? Чарли всего шесть, а лексикон у него гнуснее некуда. Нет, он почти не матерится, но его запас эвфемизмов убивает. Кажется, я бы даже предпочла, крой он нецензурщиной через каждое слово. Пример? Да сколько угодно. «Ну, ты, изнур-рительный тор-моз-зняк, — обращается Чарли к малолетнему брату. — Вот погоди, пожалует к тебе дьявол и пронзит твое сиденье ин-сполин-ской вилкой». Достаточно? Нет? «О БОЖЕ, БОЖЕ! Достал до самых нутр-ряных печенок, — разоряется мой старший сын. — Ну что ты за нес-стер-пительное сотворение? БОЖЕ! БОЖЕ, хрен бы тебя побрал! ГОВОРИ ЖЕ! Открой рот, ради всех треханых святых!» Н винить некого, кроме себя самой. Начала я вроде как с благородного намерения не уподобляться мамашам-идиоткам, что сюсюкают со своими дитятками, пока те не отправятся на заслуженный отдых. Все бы хорошо, если б потом я напрочь не забыла, что дети есть дети. Теперь вот пожинаю плоды их (или, скорее, собственного) лексикона.

Припарковалась все-таки.

— В чем дело, Чарли?

— Мам, кажется, у меня воши! Голова чешется. — Чарли поднимает на меня умоляющий синий взгляд. Понятия не имею, откуда взялись эти белокурые и синеглазые дети. Я подчас чувствую себя их нянькой-туземкой.

Джек в экстазе роняет плюшевого мишку.

— Воши?! Живые, с лапками?! — вопит он. — Живые воши с лапками и большими-большими 3-3-ЗУБАМИ?

— Заткнись! — орет старший. — Тупица малолетняя! Барби!

— А ты Синди, — без запинки парирует младший. — Воши! Будут тебе на голову как-кать. Утлом будут как-кать, и днем будут, и ноч-чью! ФУ-У-У!

Неудивительно, что уже в девять утра, высадив детей у школы, я обычно валюсь с ног от усталости, будто мешки с картошкой грузила.

Нынешнее утро не стало исключением. Хуже того, именно сегодня жизнь явно вознамерилась, с пакостной неизбежностью греческой трагедии, преподнести мне сюрприз. В нашу сторону направляется прекрасная Наоми. Как насчет чашки кофе, спрашивает она. От Наоми так просто не отделаешься. Свою троицу она уже спровадила — курточки без пятнышка, ботинки сверкают, стрелками на брючках порезаться можно. (Я однажды чуть родного сына не придушила. Опоздала немножко: Чарли успел сообщить Лайнусу, старшему из наоминой троицы, что «моя мама моему папе говорит, вы все на мерд… медр… в отеле похожи»).