Резинки - Ален Роб-Грийе

Патрон даже не отвечает. Он идет в атаку на новом фронте:

— Будете что-нибудь заказывать?

— Черный кофе, — отвечает человек.

— В такую рань кофе еще нет, — говорит патрон.

Поистине отличная жертва, грустная паучья мордашка, вечно латающая прорехи своего потрепанного ума. Откуда он, впрочем, знает, что этот самый Валлас появился вчера вечером в мрачном бистро на улице Землемеров? Что-то очень подозрительно.

Разыграв пока все свои карты, патрон теряет всякий интерес к посетителю. Он с отсутствующим видом протирает бутылки и, поскольку тот ничего не заказывает, гасит одну за другой обе лампы. Теперь уже довольно светло.

Человек ушел, пробормотав себе под нос какую-то невразумительную фразу. Патрон снова среди своих обломков, мрамор в пятнах, местами липкие от грязи лакированные стулья, изуродованная надпись на стекле. Но он в лапах более цепких призраков; более черные, нежели от вина, пятна туманят его взор. Он хочет отмахнуться от них, но тщетно; натыкается на них на каждом шагу… Движение руки, музыка утраченных слов, Полина, милая Полина.

Милая Полина, умершая престранно, давным-давно. Престранно? Патрон наклоняется к зеркалу. Что странного вы в этом видите? Его лицо постепенно искажается недоброй гримасой. Разве смерть не всегда является странной? Гримаса ожесточается, застывает в маске Химеры, которая какое-то мгновение созерцает себя. Затем закрывается один глаз, по рту ползет судорога, одна сторона лица сжимается, появляется еще более отвратительное чудовище, чтобы тотчас же раствориться, уступив место какому-то спокойному и почти приветливому образу. Глаза Полины.

Странной? Не является ли она чем-то самым естественным на свете? Посмотрите на этого Дюпона, куда страннее, что он не мертв. Патрон начинает потихонечку смеяться каким-то беззвучным, безрадостным смехом, напоминающим смех лунатика. А вокруг, глядя на него, начинают смеяться привычные призраки; каждый скалится по-своему. Они даже чуть перебарщивают, заливаясь раскатами хохота, толкая друг друга локтями в бок и шлепая друг друга что есть силы по спине. Как же теперь заставить их замолчать? Их больше. И они у себя дома.

Застыв перед зеркалом, патрон смотрит на то, как он сам себе смеется; изо всех сил старается не замечать других, которыми кишмя кишело кафе, распоясавшийся легион легких покалываний в сердце, скопившиеся за пятьдесят лет почти невыносимого существования отбросы. Гам стал нестерпимым, верещанье и тявканье слились в одном ужасном хоре, и вдруг, во внезапно наступившей тишине, раздается звонкий смех молодой женщины.

— К черту!

Патрон обернулся, освободившись от кошмара благодаря своему собственному крику. Никого нет, ни Полины, ни тех. Он обводит взглядом зал кафе, который мирно дожидается тех, кто вот-вот придут, стулья, на которые усядутся убийцы и их жертвы, столы, за которыми они будут отмечать первое причастие.

Вот и Антуан; хорошенькое начало.

— Ты слышал новость?

Даже бровью не шевельнул. Сегодня утром с патроном шутки плохи. Ну ничего, где наша не пропадала.

— Некто Альбер Дюпон был убит вчера вечером, вон там, в конце улицы.

— Даниэль.

— Чего Даниэль?

— Даниэль Дюпон.

— Да нет, Альбер, я тебе говорю; как раз вон там…

— Начнем с того, что никто не убит.

— Ну уж это-то точно. Что ты можешь знать, носа не высовываешь из своей забегаловки.

— Они вчера отсюда звонили. Старая служанка. У них телефон не работал. Легкое ранение в руку.

(Несчастный кретин, все всегда знает.)

— Да нет, он убит! Сам посмотри газету: я же тебе говорю — убит.

— У тебя есть газета?

Антуан копается в карманах плаща, потом вспоминает:

— Нет, я оставил ее жене.

— Ну вот, и нечего спорить: его зовут Даниэль и он вовсе не убит.

У Антуана не очень-то довольный вид. Он пытается понять, чем бы он мог еще взять, кроме ироничной усмешки, но патрон не оставляет ему на это времени.

— Выпьешь что-нибудь или уберешься?

Конфликт того и гляди разгорится, когда дверь снова открывается, и в кафе проходит жизнерадостный, кругленький и размахивающий руками субъект в каком-то отрепье.

— Здорово, ребята. Отгадайте загадку.

— Да мы ее знаем, — говорит Антуан.

— Нет, дорогой мой, — заявляет весельчак, ничуть не смущаясь, — ты не знаешь. Никто не знает. Никто, слышишь? Бокал белого, патрон!

Судя по выражению лица этого балагура, загадка и в самом деле должна быть занятной. Чтобы никто ничего не упустил, он тщательно выговаривает каждое слово, как если бы читал диктант:

— Какой зверь утром…

Но никто его не слушает. Хватил лишнего. Забавный, понятно, тип, но двум другим не до шуток: промеж них дело идет о жизни человека!

2

Улица Землемеров — это длинная прямая улица, по обеим сторонам которой тянутся уже состарившиеся трех- или четырехэтажные дома, чьи фасады, не избалованные уходом, обнаруживают скромный достаток жильцов: рабочие, мелкие служащие или простые рыбаки. В магазинчиках нет ничего примечательного, да и кафе можно по пальцам пересчитать; дело даже не в том, что эти люди как-то особенно воздержаны, скорее, они предпочитают выпить в каком-нибудь другом месте.

Кафе «Союзники» (напитки и меблированные комнаты) расположено в самом начале улицы, в доме № 10, всего лишь за несколько домов до Циркулярного бульвара и собственно города, так что получалось, что окрест к пролетарскому характеру зданий так или иначе примешивалась некая буржуазность. На углу бульвара возвышается большое каменное здание весьма приличного вида, напротив, дом № 2, двухэтажный особняк, окруженный узкой полоской сада. Постройка не отличается большим вкусом, но создает впечатление достатка, даже какой-то роскоши; садовая решетка, удвоенная изгородью из бересклета, подстриженного на уровне человеческого роста, довершает ее обособленность.

К востоку улица Землемеров, нескончаемая и все менее и менее пригожая, тянется вплоть до совершенно эксцентричных, откровенно нищенских кварталов: сеть грязных дорог между бараками, ржавая кровля, старые доски и рубероид.

На западе, за Циркулярным бульваром и его каналом, простирается город, улицы жмутся между высокими кирпичными домами, общественными зданиями без лишних украшений, застывшими церквями, незамысловатыми витринами. От всего веет основательностью, иногда зажиточностью, вместе с тем — строгостью; кафе закрываются рано, окна узкие, люди серьезные.

Тем не менее этот печальный город не скучает: сложная сеть каналов и водоемов доставляет в него с моря, что меньше чем в шести километрах к северу, запах водорослей, чаек и даже несколько малотоннажных судов, каботажники, шаланды, буксиры, ради которых открывается целый ряд мостов и шлюзов. Эта вода, это движение проветривают мозги. Сирены барж доносятся до них из порта, поверх стройного ряда складов и доков, и приносят им в час прилива простор, искушение, утешение возможным.