Ящерица - Банана Есимото

Я перевел дух после длинного монолога. Собеседница согласно кивнула:

— Да-да, я понимаю.

— Думаешь, мне легче, если меня понимают?

Она рассмеялась в ответ. Ее улыбка нисколько не напоминала улыбку моей жены. Однако у меня возникло ощущение, что этот смех знаком мне с незапамятных времен. Я вдруг вспомнил себя шестилетним — мы с товарищем в тот год пошли в школу. Зима стояла такая холодная, что наша извечная присказка: «Ух как холодно» казалась абсурдной до глупости, и мы, позабыв обо всем, смеялись друг над другом. Потом я вспомнил все остальные случаи — вплоть до сегодняшнего дня, — когда мне удалось так же искренне с кем-нибудь посмеяться. Неожиданно у меня поднялось настроение. Тут женщина спросила:

— И с каких пор ты в Токио? — В слове «Токио», слетевшем с ее губ, мне послышалось нечто странное.

— Постой-ка! На каком это языке ты со мной говоришь? — Я окончательно запутался в ситуации.

Женщина покачала головой:

— Вообще-то, ни на каком. Этот язык понимаем только мы с тобой. И только мы с тобой можем на нем разговаривать. Для каждых отдельно взятых собеседников существует такой язык. Честно-честно. Для тебя и твоей жены, твоей бывшей девушки, твоего отца. Для тебя и твоего друга. Единственный в своем роде «язык на двоих».

— А если собеседников не двое? А? Что тогда происходит с этим языком?

— Тогда язык изменяется. Если вы разговариваете втроем, то это — «язык на троих»: только здесь и только сейчас. Если к вам присоединился четвертый — это уже совсем другой язык. Я давно живу в этом городе. Увидела тебя в полном одиночестве и сразу поняла, что ты приезжий. Таких здесь много. И в данный момент я говорю на «языке людей, равноудаленных от Токио», который, кроме тебя и других приезжих, никто не в состоянии понять. Но если бы здесь сидела какая-нибудь симпатичная одинокая старушка — с ней бы я говорила на «языке одиноких людей». С мужчиной, который собирается снять себе на ночь девушку, — на «языке страсти». Вот так.

— Ну хорошо, а если бы нас было четверо: я, старушка, этот «съемщик» и ты сама?

— Что-то ты слишком много вопросов задаешь. Но если бы такое случилось, я наверняка использовала бы «язык проносящихся в ночных электричках человеческих жизней». Кто бы ни были эти четверо из всех живущих в нашем мире — я найду язык, который подойдет только им.

— Ах вот оно что…

— Ну так с каких пор ты живешь в Токио?

— С восемнадцати лет. Сразу после того, как умерла мама и я уехал из дома. Все это время я жил в Токио.

— И как тебе живется с женщиной в доме?

— Иногда мы подолгу беседуем ни о чем, о каких-то повседневных мелочах, уже намозоливших мне глаза, и тогда у меня возникает странное чувство отчуждения. Но Ацуко — моя жена — принадлежит как раз к тому типу женщин, которые считают, что нет ничего важнее этих мелочей. Хоть и памяти не хватит припомнить, когда это было, она так же отчетливо видит — как если бы это происходило сию секунду — спину малышки-кузины, рыдающей над мертвым котенком; нога матери в шлепанцах — топ-топ-топ, — осторожно проходящей мимо дочкиного изголовья.[2]Получается, что она как бы становится инородным телом среди теплоты и отзывчивости других людей. Очень неприятное чувство.

— Да, я полагаю, это не очень приятно.

— Собственно говоря, куда ты едешь? — поинтересовался я после короткой паузы.

— Да так. Просто езжу в электричке, смотрю по сторонам. Я будто несусь по бесконечной прямой — уж и не помню, когда это все началось. Большинство людей этого не понимают. Они считают электричку такой специальной коробочкой, которая с завидным постоянством приезжает по утрам забрать их, предъявивших свой проездной контролеру на пропускном пункте. А по вечерам электричка неизменно привозит их обратно — каждого на свою станцию. Ты со мной согласен?

— Но ведь если бы это было не так, люди ощущали бы безудержный страх, абсолютную неуверенность в происходящем.

Женщина кивнула и продолжила:

— Так ведь я и не призываю никого, подобно мне, ездить без конца в электричке. Это — психологическая проблема. Если посмотреть на все с точки зрения человеческого существования, то, в случае исчезновения границ между социальной функцией электрички и дома, почти все находящиеся в вагоне люди, используя только наличные средства, имеющиеся у них в кошельке, могут уехать на удивление далеко.

— Ну, наверное…

— Я все время об этом думаю, когда еду в электричке.

— Все равно больше нечего делать.

— Пока мы в электричке, мы все поставлены в одинаковые условия. Некоторые читают, некоторые рассматривают рекламу, некоторые слушают музыку. А я, например, размышляю об огромном потенциале, заложенном в электричке.

— А почему ты вдруг решил превратиться в красивую женщину?

— Потому что мне захотелось поговорить с тобой — с человеком, не захотевшим выйти на своей остановке. Хотел привлечь твое внимание, просто так… без задней мысли…

Тут я совсем перестал понимать, с кем и о чем я говорю. Я бездумно наблюдал, как электричка после очередной остановки вновь соскальзывает прямо в ночь и объятый тьмой район, в котором я живу, все удаляется и удаляется…

По отношению к человеку, сидящему рядом, я испытывал некое теплое чувство. На меня повеяло воздухом тех мест, где любовь перемешивается с ненавистью так, что и не отличишь одно от другого. Однако вместе с тем я почувствовал, что в моем новом знакомом сокрыто нечто, к чему почти невозможно приблизиться, к чему опасно прикасаться. Я испугался до сердечного трепета. И вовсе не потому, что был пьян или не в себе, — скорее, от инстинктивного осознания своей ничтожности, малости. Такое чувство, вероятно, охватывает дикое животное, столкнувшееся с гораздо более сильным соперником. Больше всего это ощущение похоже на безудержное желание убежать.

— Знаешь, ничего страшного, что ты снова и снова будешь проезжать свою остановку. Это вполне естественно. — Услышал я ее голос.

«Что она говорит?» — подумал я, и сразу воцарилась тишина.

Под ритмичный перестук колес и покряхтывание покачивающегося вагона я закрыл глаза. Всплыло воспоминание о станции, рядом с которой я живу. Послеполуденный час. Посреди станционной площади на клумбе растут красные и желтые цветы — не знаю их названия. Напротив расположена книжная лавка. Через стеклянные двери виден ряд спин так называемых «читателей стоя», перелистывающих заинтересовавшие их журналы. Кажется, на этом месте воспоминания я превратился в вокзал — неотрывно вглядываюсь в привокзальную площадь. Из китайской забегаловки поплыл запах супа. Перед лавкой с японскими сластями столпились покупатели, жующие самые вкусные во всем городе мандзю.[3]Появилась стайка старшеклассниц в одинаковой школьной форме. Они, перешептываясь и посмеиваясь, до странности медленно пересекают дорогу. Вот прокатилась новая волна смеха. Мимо девушек несколько напряженно проходят ученики соседней мужской школы. Хотя есть среди них и спокойные. Эти, наверное самые популярные, идут себе с безмятежными лицами. А вот сонная на вид офис-леди с безупречным макияжем. Она с пустыми руками — скорее всего, ходила по поручению и теперь возвращается. Сразу видно, что ей ужасно не хочется возвращаться на работу. Это все из-за хорошей погоды. У киоска пьет витаминный сок (вместо завтрака) начинающий бизнесмен. Тут и там стоят люди, договорившиеся о встрече на станции. Кто-то читает карманную книгу, кто-то рассматривает прохожих, а кто-то, завидев того, кого ждал, бежит ему навстречу. Вот медленно вплывают в поле зрения старики. Идет мать с ребенком на закорках. На площади вереница разноцветных такси: подобрав пассажиров и хлопнув дверцами, как крыльями, они отъезжают от станции. Станционный квартал с одной стороны обрамлен ветхими, но опрятными домами, а с другой проходит шоссе.